Тот, кто держит очередь

Есть особый сорт людей, которых очередь ненавидит всем своим коллективным нутром. Это те, кто держит.

Вы их знаете. Стоишь в поликлинике, в кассе, в собесе — где угодно, где человек человеку волк на час-полтора, — и вот подходит твой черед, и тут —этот. Который «я только спросить». Который забыл справку и роется в сумке размером с продуктовый склад. Который переспрашивает три раза и на четвертый начинает рассказывать про давление. И очередь за его спиной дышит в затылок, сопит, закатывает глаза и мысленно уже вершит над ним суд, скорый и неправедный.

Я и сама была из тех, кто закатывает глаза…

В тот день я стояла в аптеке — единственной, где по рецепту давали то самое, недешевое, лекарство для мамы. Очередь — хвостом на улицу. Декабрь, промозгло, все злые, у всех время украдено. А впереди, у самого окошка — старичок. В пальто, которое помнило, наверное, еще Олимпиаду-80.

И он держал — держал по-крупному. Провизорша ему что-то говорит — он не слышит, глуховат. Она громче — он достает слуховой аппарат, роняет, ищет по полу. Нашел. Вставил. Теперь слышит, но не понимает: рецепт, оказывается, выписан не так, нужна печать, «идите к врачу». А он не уходит. Он стоит и тихо, без напора, повторяет:

— Дочка, да мне бы хоть половиночку. Мне бы хоть на неделю. Я заплачу.

И очередь загудела. Знаете, как гудит очередь? «Ну сколько можно!», «Пособираются пенсионеры!», «Тут люди с работы отпросились!» Я стояла и — стыдно теперь — думала ровно то же. У меня суп на плите и мама дома одна, у меня своя беда, а он тут со своей «половиночкой».

И вдруг женщина передо мной — обычная, в пуховике, с сумками — не выдержала. Но не так, как я думала. Она вышла из очереди, подошла к окошку и сказала провизорше:

— Пробейте ему полную упаковку. Я оплачу.

Тишина. Очередь поперхнулась собственным ропотом.

Старичок засуетился, замахал руками:

— Не надо, дочка, что ты! Я не побираюсь.

А она ему — спокойно так:

— Вы мне ничего не должны. Мне однажды, лет пятнадцать тому, тоже вот так, в другой очереди, помогли. Я тогда за отца лекарство не могла взять, денег не хватало пары рублей — представляете, пары рублей! — и позади мужчина молча доплатил и ушел, я даже спасибо сказать не успела. Отец через месяц умер. А лекарство… оно ему последний месяц жизни облегчило. Я того мужчину до сих пор в молитвах поминаю. Имени не знаю, говорю: «Ты, Господи, веси». Так вот, я дальше передаю. Берите.

И тут со мной что-то случилось.

Я всю жизнь думала, что очередь — для того, чтобы отстоять своё. Пробиться, урвать, не дать себя оттереть. Что мир — это очередь, и кто первый — тот молодец. А оказалось, очередь — это другое.

Мы ведь все от рождения стоим в одной длинной очереди. И движется она в одну сторону — сами знаете куда. И каждый впереди нас кого-то задерживает: то справки нет, то печати, то духу не хватает шагнуть. И мы гудим, ропщем, поторапливаем, — а ведь и за нами кто-то стоит. И дышит в затылок. И тоже, поди, думает: «Ну сколько можно, этот-то чего застрял?!»

А тот старичок, что держал очередь, — он-то, может, и есть тот человек, ради кого всё это. Тот, на ком проверяется, люди мы еще или уже просто хвост, злой и нетерпеливый.

Я догнала ту женщину на улице. Хотела сказать что-то важное, а вышло глупо:

— А можно я тоже… кому-нибудь потом?

Она улыбнулась:

— Конечно. Только не «потом». Как-то так само получается, что «потом» всегда занято.

И ушла в декабрь, растворилась, как и тот безымянный мужчина в ее жизни пятнадцать лет назад.

С тех пор я в очередях не гужу. Стою и думаю: а ну как этот, что впереди «держит», — мне послан? Чтобы я проверилась. Чтобы вспомнила, что христианство не заканчивается в храме, у свечного ящика. Оно как раз тут и начинается…

Легко любить человечество — оно далеко и абстрактно. Ты попробуй полюби одного, вот такого — глухого, медлительного, с рецептом без печати, из-за которого ты опаздываешь.

А может, это и не он держит очередь. Может, это очередь держит его. За полу пальто, помнящего Олимпиаду. Чтоб не упал. Чтоб дошел. Чтоб хоть половиночку… Хоть на неделю…

06.11.2026