Дневник сестры милосердия об уходе за болящей

Мне приснился странный, тревожный сон. Поздняя осень, листва облетела. На одном дереве на ветру трепещет листок. Ветер рвет его со страшной силой, вихрится вокруг, подступает и так, и этак, а листок, слабенький, дрожащий, держится, не облетает. Видно, еще не время…

В моей жизни появилась Вера Степановна. А я — в ее. Она болеет деменцией уже десять лет, но почему-то я появилась в ее жизни именно сейчас. С первого дня нашего знакомства я стала вести дневник. Иногда перечитываю его, и мне кажется — «моя» бабушка уходит, времени у нас не так много…

Созерцание и неспешность

Сегодня я с бабушкой первый раз, волнуюсь.

В 11:30 бабушка встала. Оделись, умылись, причесались, позавтракали, посмотрели передачу по телевизору — до конца. «Ну что, гулять?» А на часах — всего 12:40…

Гуляем — бабушка замечает всех детей, останавливается рядом, заговаривает. Смотрит на птиц, на деревья — просто смотрит и улыбается. Не зря говорят, что старики и дети похожи: то, как бабушка реагирует на всё, что видит и слышит, похоже на познание мира ребенком.

— Может, уже пойдем? — я не могу сопротивляться своему внутреннему двигателю, который не способен остановиться.

— А давайте еще посидим, если вы не против, — вежливо говорит бабушка и в этот момент становится похожей на буддийского монаха в позе лотоса…

Когда я сегодня ехала к бабушке, мне попались слова одного священника: «Все события в нашей жизни неслучайны. У Бога нет случайностей, у Него есть закономерность. А вот для чего бывает то или иное событие, надо подумать. Если Господь меня сюда привел, значит, мне нужно сделать какой-то вывод из этих событий».

Чему учит меня эта ситуация, эта бабушка, этот день? Замедлиться и научиться видеть радость вокруг. Созерцание и неспешность.

«И бабушка довольна»

Когда мы сидели на лавочке, был такой трогательный тактильный момент — бабушка незаметно придвинулась ко мне очень близко и замерла, чтобы неосторожным движением не изменить это положение, и мы сидели так некоторое время, прижавшись друг к другу.

Ее родственники говорят — «болезнь». Я пока не поняла для себя, как именно болеет бабушка. В конце дня, когда мы вместе смотрели по телевизору «Дети капитана Гранта», я чувствовала, что она поглядывает на меня. Изучает, знакомится? Что в ее голове?

Когда я уходила, бабушка вышла меня провожать. Как в рекламе: «И бабушка, кажется, довольна…»

Разговор

Сегодня бабушка впервые разговаривает со мной. Я внимательно слушаю и верю — и не верю: понимает ли она, что говорит? И еще радуюсь, что пришло доверие.

— Вот я смотрю на людей на улице — у них что-то происходит, и я им завидую (пауза). Вот прошла жизнь, а самое важное, самое главное не произошло (пауза). Ну, ничего, всё это скоро закончится.

— А что главное должно произойти? Что главное? — я не могу удержаться от вопроса.

— Это какой-то человеческий порыв, чтобы другим людям сделать что-то доброе.

Иногда то, что после пробуждения говорит мне бабушка — это бессмыслица, набор слов, из которых она беспомощно пытается составить предложение, а иногда — не просто осмысленная речь, а глубокая сконцентрированная мудрость старчества.

Помазание

Прошло несколько месяцев. Я съездила в паломничество и привезла бабушке святыньки.

Утром, пока она завтракает, показываю ей фотографии в телефоне, читаю из буклета, рассказываю о том, что запомнилось. Бабушка слушает с живым интересом. На столе перед ее тарелкой я поставила иконку святого, маслице и просфорку.

— В этом есть какая-то значимость, — показывая на эту композицию, говорит бабушка.

В ответ на помазание:

— А это приятно! (смеется).

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — вслух говорю я трижды, касаясь кисточкой с маслом крестообразно ее лба и скул. И в конце непроизвольно добавляю: — Выздоравливайте, Вера Степанна!

Тут же пугаюсь, что допустила бестактность, а бабушка, не замечая этого, говорит:

— Ой, как хорошо! А может, еще и глаза закапаем?

— Нет, глаза не надо, — смеюсь я и убираю маслице.

Радость бытия

Сегодня наш день — это радость бытия. На улице тепло и солнечно, пахнет травой, рекой, лугом — летом!

— Вот эти сосны напоминают мне поездку в Ставропольский край, — на несколько мгновений вернувшись в свою юность, говорю я, но тут же возвращаюсь к бабушке: — Вам хорошо?

— Да! Меня больше волнует, чтобы вам было хорошо.

— А мне — очень хорошо! — говорю я, и это чистая правда. В моей обычной жизни дневная прогулка в сквере у реки — небывалая роскошь.

Впереди на нашем маршруте — мусорка в виде человечка, который снял шляпу, необычная скамейка со столиками, новая детская площадка, раскрашенная в яркие цвета. И всё нас радует.

Бабушка периодически повторяет одно и то же, но меня это нисколько не раздражает. Иногда у нас даже выходит диалог…

Вера Степановна: «А вот эта река нас успокаивает».

Я: «Да, хочется просто созерцать и ничего не говорить».

Вера Степановна: «Да-да».

Наше «общество»

Мы идем по дорожке и встречаем уже знакомых людей — вот женщина с двумя собачками:

— Здравствуйте!

Мы уже знаем, что это дочкины собачки, а дочка сейчас на даче, вот и приходится выгуливать.

А вот мужчина с собакой. Щенок поднимается нам навстречу, тявкает.

— Он не кусается, молодой еще, три месяца, — говорит хозяин. — Он пока еще любит всех людей. Я ему объясняю, а он не понимает.

Я улыбаюсь в ответ на его слова: надо же, как тонко…

Бывают у нас и минутки кокетства. Вот бодро шагает старичок, проходит мимо нас, но, заметив, что мы обе провожаем его взглядом, останавливается и молодцевато спрашивает:

— А что вы так на меня смотрите? А вот как вы думаете, сколько мне лет?

— Сорок! — в тон ему отвечаю я за себя и за бабушку.

— Прибавьте еще 45! — и дедуля, чувствуя восторг от нашего неподдельного восхищения, отдает нам честь и, расправив плечи, возвращается на свой маршрут.

Игра в слова

Вера Степановна, забывая, употребляет непривычные в привычном контексте слова, и для меня это — любимая интеллектуальная игра.

— А вот посмотрите — дерево, раскинулось на два столба!

— Ага, два ствола, — с улыбкой машинально поправляю я.

— Да-да, два ствола.

Или:

— Как этот сквер красиво разбежался [раскинулся]!

Или:

— А вот мужчина идет разлаписто [размеренно].

И вот еще:

— Какое дерево кочергастое!

Я хохочу:

— Да, ветки очень похоже обрезаны))

Человеческое достоинство

Однажды бабушка абсолютно серьезно сказала мне:

— Я чувствую свое унизительное положение и то, что ничего не могу изменить.

Если взглянуть на ситуацию ее глазами, это действительно трагедия: дети далеко, в своем доме бабушка давно перестала быть хозяйкой — чужие люди присматривают за ней, сменяя друг друга, а ей остается только смиряться и тосковать…

Моя сменщина при встрече иногда от усталости начинала кричать: «Вчера опять обоср…сь!» — и я поскорее уносила оттуда ноги, стараясь не думать о том, каково сейчас бабушке.

Как-то раз «авария» случилась и при мне. Пришлось мыться, переодеваться. Я волновалась, что Вера Степановна стесняется, и тараторила без умолку:

— Так, где тут у нас полотенце? А как вода? А у нас вот постоянно прохладная в горячем кране… Сейчас перчатки надену, смотрите, какой симпатичный цвет! Кофту? Нет, снимать не будем — зачем нам по сто раз переодеваться? Подумаешь, Вера Степанна, мелочи жизни!

Самое главное, чему научили меня курсы сестринского дела, которые я в свое время окончила, — ценить человеческое достоинство. «Раскрываемся?» — с этого вопроса, обращенного к пациенту, каждый раз начинались практические занятия. Это перевернуло мое сознание. Курсов и сиделок много, научить физическим манипуляциям несложно, но вот научить видеть в больном не манекен, а человека, которому сейчас больно, страшно, стыдно, — дорогого стоит. Даже самый «потерянный» пациент под сильными препаратами или в глубокой деменции, чувствуя отношение к себе как к личности, откликается на любовь.

Однажды в бабушкиной квартире раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и так познакомилась с ее сыном, который живет за границей.

— Вы знаете, такого быть не может, но мама стала более сохранной! — с удивлением и благодарностью говорил мне мужчина. — Я сам медик и знаю, что это невозможно, но когда мы приезжали в последний раз, мама даже разговаривала с нами, задавала вопросы!

Не знаю, что на это и сказать. Какие-то методики тут бессильны. Я несколько раз пыталась расспрашивать бабушку, что она помнит, но каждый раз натыкалась на слова «да-да», сказанные с блаженной улыбкой. Действительно не помнит? Или не хочет, чтобы лезли в душу? Поэтому я просто жалею свою бабушку и забочусь о ней как могу. У меня нет брезгливости, отвращения к ее старости, нет раздражительности. И нет осуждения к тем, кто проводит с ней гораздо больше времени, чем я, и реагирует на это иначе. Смогла бы я удержать равновесие, если бы жила в этом каждый день? Не знаю…

«Как я рада, что это ВЫ!»

Порой бывает очень тяжело, я ухожу от бабушки совершенно без сил, но оставить Веру Степановну не могу. Однажды утром, когда я вошла в комнату, чтобы ее разбудить, то нашла уже одетой. Силуэт на фоне окна в полумраке задернутых штор… У меня сжалось сердце. Вера Степановна повернулась на звук открывающейся двери, узнала меня и с радостным возгласом, больше похожим на рыдание, пошла навстречу:

— Как я рада, что это ВЫ! Как я рада!

Мы обнялись, потом еще раз.

— Ну что вы, Вера Степанна, всё хорошо, всё хорошо у нас…

После болезни

В начале ноября бабушка заболела, температурила неделю. После болезни сильно ослабела — раньше мы могли погулять почти два часа, а сейчас она с трудом осиливает часовой маршрут. Что-то будет дальше?..

А в моем сне дальше будет так: когда придет время и листок, наконец, оторвется, я поймаю его в свои раскрытые ладошки и осторожно опущу на землю. Белый, чистый снег бережно укроет его, словно саваном, и листочку станет тепло и покойно. И он не умрет, вопреки законам природы, но получит второе дыхание и прорастет — в жизнь вечную…