«В этих изделиях — наша история и память» (ч. 1)

«Господи, какая я счастливая на людей! В больнице все добрые. В церкви все добрые. Баба старая, а до нее корреспонденты приехали! Это ж трэба до того дожить!» — встречает нас у калитки Валентина Ивановна.

Валентина Ивановна Янусик и другие жители Дрогичина пожертвовали в наш монастырь предметы белорусского быта. В гимназии планируют сделать этнографический уголок для школьников, а в будущем — открыть музей белорусской истории.

Жители города с радостью откликнулись на призыв и собрали то, что им досталось от их родителей и бабушек: горшки, кувшины, тканые и вышитые скатерти, рушники, занавески, прялки.

Мы съездили в Дрогичин и расспросили жертвователей о жизни их предков и памяти, о том, что значат для них эти предметы и чему они могут научить современное поколение.

«Дрогичин — столица гостеприимства Полесья»

Валентина Ивановна Янусик встречает нас у калитки своего дома, в фартуке с вышитыми цветами и светлой хусточке. Если бы не ориентир, который она прислала нам в вайбер («в огороде — большая береза»), мы проехали бы мимо — невидимый с улицы дом окружен зеленью так плотно, будто запеленат. Вокруг — цветы, кусты шиповника и деревья. Ветки абрикоса гнутся под рыжими плодами. Опавшие яблоки лежат в траве.

— Я люблю зелень, — говорит Валентина Ивановна, — родилась на хуторе, среди природы, и мне это близко.

Фотограф Татьяна просит ее задержаться у калитки, увитой плющом, чтобы сделать фото. Валентина Ивановна стесняется.

— Прямо в фартушке? И хусточке? Ну ладно. Но смотри, шоб баба хорошая вышла (смеется).

Валентина Ивановна приглашает в дом, где для нас уже накрыт стол. Когда начинаем отнекиваться, настаивает:

— Сестрички, вы приехали в Дрогичин — столицу гостеприимства Полесья. Мойте руки и садитесь за стол.

— Я люблю яркое, живое, оно радует, — позже говорит она, показывая дом.

В доме тоже много зелени — цветы на каждом подоконнике. Особая гордость — коллекция кактусов.

— О какое кактуся! — показывает нам кактус в красных цветах. — Обычно он цветет только на Пасху, а сейчас без конца цветет.

На полу, на расстеленном полотенце, сушится выращенная на огороде душица. В русской печи Валентина Ивановна два раза в год готовит пироги — «на Пасху и на Коляду».

— Я такой уголок для души сделала, — Валентина Ивановна показывает на кровать в углу комнаты. — Это мамино и бабушкино. Меня это радует. Так было в моем детстве. Кровать железная, перина, ее застилали тканым покрывалом, снизу — подзорник, сверху ставили подушки. И еще особая техника была поставить эти подушки. И вот я захожу в спальню и вижу — бабино и мамино, и становится тепло.

Валентина Ивановна «сворачивает» осмотр дома и поторапливает: «Моем руки, идем к столу, бо пастыне».

— Вы знаете, я уже много лет прожила, а цены на мясо не знаю, — говорит она, разливая суп из домашней курицы по мискам. — Родители всю жизнь держали хозяйство. Я бы без мяса и обошлась, мне пенсии хватает. Но как-то скучно без дела. Летом еще так — то внуки, то правнуки, то огород, ну а зимой что? Не хочется утром вставать, кажу сабе: «Баба, вставай, животные йисты хочуць». Иду. Там поправила, там поговорила, петуха поругала — и чем-то занята.

«Рушник — это дорога жизни»

— Свято-Елисаветинский монастырь для меня — такая отдушина! Ехали дети с воскресной школы нашего храма, было место, и мне предложили поехать в Минск. В монастыре проводила экскурсию матушка Пелагея. Мне очень понравилось. А когда мы уже шли садиться в автобус, она подошла ко мне и сказала: «Вы ж приезжайте к нам огурцы солить».

Так Валентина Ивановна начала ездить трудиться в монастырь. Сначала занималась заготовкой овощей, а сейчас в храме — при свечах и иконах.

— И десять лет езжу. Они уже ко мне относятся бережно, мол, бабушка. А мне хочется потрудиться.

Валентина Ивановна переодевается в льняную рубашку с вышитыми васильками. Рассказывает, что она изо льна, который растила еще ее мама.

— Я сохранила старинные предметы нашей семьи, самое дорогое — не могла их выбросить: скатерть уникальную, рушники, две прялки, веретено, горшки, збанки. И мне очень хотелось определить их в музей какой-то. А однажды матушка Пелагея прибежала ко мне и спросила, смогу ли я собрать предметы белорусского быта для будущего музея в монастыре. Вот так и сложилось.

Я всю жизнь работала в больнице медсестрой, у меня много знакомых — кого-то «капала», кого-то колола, с кем-то говорила. Я со всеми дружу. Люди быстро откликнулись, где-то под 85 экземпляров собралось.

— Я к этим предметам бережно отношусь. Это ж огромнейший труд! В них руки моей мамы, бабушки. Лен вырастить — это столько труда надо! Посеять его, вырвать, потом стелить, чтобы пролежался, поднять, потом теркой терли его, трепали — лишнее вытрясали, а потом пряли, ткали. И как можно эти вещи выбросить? В них столько труда, энергии, памяти!

У меня такая мечта — чтоб в музее был отдел рушников. Хочется показать рушники нашего Полесья. С рушника всё начинается. Человек рождается — его принимают на рушник. Венчаются молодые — под ноги им стелют, руки связывают, потому что это союз на всю жизнь. На свадьбе когда-то всех перевязывали рушниками. Умрет человек — ему под голову клали рушник. Везде был рушник. Рушник — символ моих предков. Это как дорога, дорога жизни. А сейчас жалко, что забыт.

— А вам не жалко отдавать вещи, с которыми связаны ваши воспоминания?

— Я рада, что они будут под присмотром. Я умру. И что? Никто еще на земле не остался. Дочка совершенно к этому равнодушна. Внучка еще немного интересуется. Когда я собирала вещи, многие сказали, что уже выкинули, спалили. Так и после моей смерти их, скорее всего, выкинут. А так я знаю, что оно сохранится. И матушка Пелагея очень довольна. Пока мы живы, еще можем помочь.

— Как вы думаете, чему может научить такой музей?

— Давайте так. Раскопают какую-то железяку ржавую и восхищаются, столько разговоров. А тут рушник живой — смотрите и радуйтесь! Это наше недавнее прошлое, наша история, наша Беларусь — надо, чтобы дети знали, как жили их предки. Надо, чтобы это сохранялось.

Валентина Ивановна приносит фото, где на фоне деревянного дома за большим столом собралось много людей.

Previous Next

— Это все — мои земляки. Родина моя — деревня Пигасы. Вот и хата, вот и стол. Вот когда-то какие люди были дружные — в праздник собрались: сели, попели, поговорили, по 50 грамм выпили, бы то на свята. У наших предков было трудолюбие и был оптимизм.

Чтобы это всё сделать, как надо было трудиться! Это ж сколько посидеть надо было, чтобы скатерть вышить огромную… А вышивали при лампе крестиком. А рушник? Сколько раз надо было «стукнуть» и челнока пропустить! Это ювелирная работа. Но мои родители и бабушки не жаловались, что они устали. Я не помню, чтобы они хоть раз сказали, что им тяжело. Какая-то сила духа была у них, сила воли.

— Что им давало эту силу, как вы думаете?

— Слово такое было — «надо». Надо сделать, и всё. Потому что никто за тебя не сделает. Надо кормить детей, надо одеваться. Рубашку, юбку, исподнее — это ж надо было всё сделать. Всё добывалось своим трудом, и если бы ты не трудился, то семья бы голодала.

— А откуда при такой тяжелой работе был оптимизм?

— Я родилась и росла в православной семье. Наверное, оптимизм давала вера в Бога. Настоящая, не показная. Вера в то, что всё будет хорошо. Я помню, как с моей внучкой были проблемы, и я плакала. А папа мой сказал: «Не плачь, всё будэ добра, я за яе молюсь». Эта была вера, что «я молюсь, у Бога прошу за правое дело, и всё будет хорошо». И действительно, всё в ее жизни, слава Богу, сложилось. А мы то верим, то другой раз не верим. Я сама иногда сомневаюсь. Как что случится, то в первую минуту кричу: «О-ёй, Божанька, ой-ой!» — уже в панику. Потом опомнюсь, думаю: «Господь управит». Бога часто беспокою — бухнусь на колени и плачу, прошу. Вот так беспокою Господа Бога. А может, и не надо? Спросила про это у батюшки на исповеди. А он в ответ: «Ну, вы же живой человек».

Меня никто не заставлял веровать, никто не принуждал. Дети видели, что родители так делают, и на примере росли, учились. Бабушка возле церкви жила. Помню венчание: кони с бубенцами, дуги, лентами украшенные… Когда-то в нашу церковь извозчик возил конем батюшку. Он у бабушки ночевал и начинал утром службу. Автобусов же не было. И мне запомнилось, как бабушка ему готовила постель, так бережно подушечку взбивала, льняное расстилала, так благоговейно встречала. А батюшка мне просфорочку давал — это было такое счастье! Не было тогда духовных книг, но у людей внутри была вера, и дети смотрели на родителей.

Так и с трудом. Мы с детства наблюдали труд. У нас, детей, вырабатывались усидчивость, внимательность, терпение, видение красоты.

***

— Маи дочачки, дай Бог вам здоровья! Детки, я уже старенькая, мне уже 85 лет исполнилось, — говорит нам Галина Егоровна Струк.

Галина Егоровна сидит на диване, рядом с ней ходунки. Пару месяцев назад она упала и сломала бедро. Сейчас за ней ухаживает сиделка, которую она называет «дочушкой».

— Был горшок, кувшин, збаночак, полотенца тканые, половик, — рассказывает она про предметы, которые пожертвовала в музей, — это моей мамы и бабушки. Моя мама родилась в 1924 году в деревне Глинно Ивановского района. Мама крещеная, православная. Я тоже православная. Мама занималась травами, продавала их на рынке. Травница была сильнейшая. Она научилась этому делу по книгам. За травами к ней ездили люди. И после ее смерти ко мне обращались — может, что осталось. Мама когда-то мне предлагала сходить с ней в лес, чтобы я хоть травы знала. А я и так их знала. Помню, что рвали одуванчик, мать-и-мачеху, золототысячник, иван-чай. Мама поила травами и меня. И мои дети росли на травах. Таблеток не давали. Мама прожила 79 лет.

Я родилась 2 июня 1941 года. Мне был 21 день, когда началась война. Мама со мной очутилась в партизанской зоне. У меня был отчим, у мамы еще двое детей от него. И когда кончилась война и освободили Дрогичин, мы оказались уже тут.

В молодости я работала на Донбассе на шахте бетонщицей, потом старшим поваром проработала 34 года тут в ресторане.

Считаю, что все должны знать, как мы жили. А жили очень бедно, работали тяжело, но не жаловались. Я работала как вол. Уходила в пять утра на работу, приходила в два часа ночи. Будильник заведу, только засну — а он уже звонит. Иду на работу, плачу и говорю себе: «Господи, за что я так мучаюсь! Люди спят, а я иду на работу». Вот так мы и жили.

***

— Я отдала наволочку ручной работы, сделанную в старинной технике вышивки ришелье, — делится Нина Степановна Сакович. — Сначала рисуется узор, затем переносится на ткань. Вытягивали ниточки, а остальную ткань соединяли стежками. Очень щепетильная работа. Это умение передавалось из поколения в поколение. И в каждом селе была своя мода, было по-своему.

Вот создавались такие народные шедевры. В этих изделиях, цветочках, узорах — наша история и память. Это наша Беларусь. Красивая, спокойная, трудолюбивая.

Продолжение следует…

Беседовала Ольга Демидюк

Фотографии Татьяны Шидловской-Вашкевич и Максима Черноголова

30.07.2026