X По авторам
По рубрике
По тегу
По дате
Везде

«И вообще… сидевший я»

молодой священник выслушивает человека

У отца Василия была тайная скорбь, о которой он не решался заикнуться даже собственному духовнику: он физически не выносил запаха дешевого одеколона «Гвоздика». Когда к исповедальному аналою подходила Зоя Марковна, благочестивая вдова в очках с толстыми линзами и повадками полкового старшины, священник незаметно делал глубокий вдох ртом и старался не моргать, чтобы не брызнули слезы.

Зоя Марковна не каялась — она докладывала. Список чужих грехов у нее был выверен, пронумерован и записан в общую тетрадь в коленкоровом переплете.

— Отец Василий, регентша-то наша опять в брюках на спевку пришла, — шипела она, распространяя ядреную спиртовую волну. — А во вторник свечница Галина обсчитала паломника на три копейки, я сама видела! А в притворе пальто висит… Чье пальто, батюшка? С пуговицами металлическими, драное, от него псиной разит на весь храм! Не храм, а ночлежка. Вы бы велели старосте на помойку вынести…

Отец Василий поправил крест. Крест был латунный, тяжелый — память об отце-протоиерее, отсидевшем за веру в лагерях под Сыктывкаром.

— Пальто, Зоя Марковна, трогать не надо, — мягко сказал он. — Это всё, что у человека есть.

— У какого еще человека?! Оно же на крючке висит!

— У того, кому без него зиму не пережить, — продолжал священник. — А тетрадочку в следующий раз принесите с вашими грехами. Чужие Господь Сам сосчитает.

И накрыл ее голову епитрахилью:

— Господь и Бог наш Иисус Христос…

После службы, когда прихожане разошлись, в притворе остался только один человек. Звали его Юра. Был он худ, синюшен, с перебитым когда-то носом и руками чернорабочего: копоть въелась в трещины так, что ее не брало никакое хозяйственное мыло. Юра сидел на лавке у входа, привалившись к батарее, и смотрел, как пылинки пляшут в косом луче зимнего солнца.

Его драное пальто действительно висело на крючке у дверей. Из прорехи на рукаве торчала серая вата.

Отец Василий вышел из алтаря уже без облачения, в стареньком штопаном подряснике. Подошел, сел рядом. От Юры пахло сырым подвалом, перегаром двухдневной давности и безнадегой.

— Не гоните? — хрипло спросил Юра, не поворачивая головы. — Меня из универсама поперли. Сказали, покупателей пугаю.

— Не прогоню, — ответил священник. — Только уговор: свечи с подсвечников не снимать, огарки в карман не совать. И вот еще что… Пойдем в трапезную. Там борщ остывает. С фасолью.

— Я некрещеный, — буркнул Юра, ковыряя ногтем доску лавки. — И вообще… сидевший я. По сто пятой, часть вторая. Знаете, что это?

Отец Василий помолчал. В пустом храме тихо потрескивала большая восковая свеча у образа Спасителя.

— Знаю, Юра. Это значит, что ты когда-то сделал то, чего до сих пор не можешь себе простить. И чего люди тебе никогда не простят.

Юра вздрогнул. Челюсти его сжались так, что на щеках заходили желваки.

— А Он? — кивнул он в сторону потемневшего иконостаса. — Он простит? Или тоже… тетрадочку ведет, как та карга в очках?

— Он тетрадочек не ведет, — вздохнул отец Василий, поднимаясь и протягивая Юре руку. — Он умер на Кресте не для того, чтобы записывать. Чтобы обнять. Только подойти надо самому.

Пойдем, Юра, борщ стынет. А пальто твое пусть висит. Оно сегодня за подсвечник поработало — всё в нас высветило. Полхрама на него оглядывалось, и никто не догадался иголку с ниткой принести. Я тоже не догадался. Вот после борща вместе и зашьем.

20.11.2026

Просмотров: 8
Рейтинг: 5
Голосов: 1
Оценка:
Комментарии 0
Комментировать
Цитата
Комментировать