«Семья — это место, где тебя любят»

«После четырех лет брака со мной случилась беда: я потеряла речь и левую сторону тела — микроинсульт. Но больше всего я испугалась не того, что погибну, а того, что не осуществлю свою мечту. Еще девочкой я видела сны, что нахожу ребенка, мальчика или девочку, и они живут со мной, я за них отвечаю. Я понимала, что это моя судьба, я этого хочу. Семья — это ведь не только муж и жена. И не важно, рожден ребенок сердцем либо биологически. Он нуждается в семье, а мы нуждаемся в ребенке».

Наталья — многодетная мама, которая родила шестого ребенка в 42 года, неожиданно для себя, после 18 лет бесплодия в браке и последовательного усыновления пятерых детей.

«Старшие дети называли меня тетей Наташей»

— В нашей семье дети появились примерно после четырех лет брака.

Замуж я вышла в 24 года, моему мужу было 33. Еще до брака я сказала ему, что у меня не очень крепкое здоровье и я не могу гарантировать ему наследников. Я говорила мужу, что обязательно хочу приемных детей. И когда увидела объявление в метро, что требуются замещающие родители, пришла и сказала: «Может быть, это лучший вариант, потому что финансово будет сложно сразу усыновить детей, а так будет моя зарплата?..» И он, как всегда, замолчал — на долгое время.

Я поняла: надо подумать. Через какое-то время муж попросил меня привести аргумент, почему мы должны это сделать. Я ответила: «А почему не мы? Кто-то ведь должен. Если бы те, кто сражался в Великую Отечественную войну, сказали: "А почему мы?" — и никуда не пошли, где бы мы с тобой сейчас были?» И он не просто замолчал. Такой тишины я в жизни не слышала: наверное, минут пять молчал. А потом очень тихо сказал: «Хорошо, давай сходим на собеседование». Наверное, он очень меня любит, раз на это согласился.

А там всё очень быстро закрутилось, и совсем скоро мы стали приемными родителями. Это были подростки тринадцати и четырнадцати лет, брат и сестра. До этого мои старшие дети семь лет гениально скрывали от школы, в каких условиях живут: они под фонарем делали уроки (электричество за неуплату было отключено), ели у соседей — потому что человек хочет сохранить свою семью.

Тогда мне только исполнилось двадцать восемь лет, и поэтому мои приемные дети не могли называть меня мамой — они называли меня тетей Наташей. Я была старшим взрослым, который помогал им в жизни. В сложный подростковый период, когда человек определяется в жизни, мы оказались рядом. Эти пять лет, проведенных вместе, дали очень много. Это социально адекватные люди, не потерявшие свою самоценность.

Когда дети стали жить с нами, я увидела, что их мучает чувство вины: «Я не такой, как все, я бракованный». Мы помогали им принять свои обстоятельства жизни. Я им говорила: «Да, с тобой это случилось, но твоя ценность для мира от этого не меняется. Ты такой же Божий человек, как все». Например, ребенок может хорошо петь, классно рисовать. Мы не знаем, что сработает и что он может принести в этот мир. Нам, родителям, важно помочь ребенку поверить в себя. Ведь его старт идет даже не с нуля — он идет с минуса. Результат, возможно, придет не при нас. Делай, что должно, а будет, что Бог даст.

Сейчас моим старшим детям тридцать три и тридцать четыре года. Прошло 20 лет. Ко мне часто приезжают внуки, и мы сохраняем эту связь.

«Мы не знаем, с какого минуса они выросли»

— Когда старшие достигли совершеннолетия, мы взяли мальчика четырех лет.

Пришли вначале познакомиться с ребенком в детский дом. Я захожу в раздевалку, и мимо меня на скейте пролетает кто-то в малиновых колготках. Ребенок разгоняется и бьется головой в батарею для того, чтобы пазлы, лежащие на батарее, упали и рассыпались. Я думаю: «Нет, это не мой!» Так мы и познакомились.

В детском доме кормят по часам. Хочешь не хочешь — тебя покормили и унесли. Потом еду уже не дают. У нашего приемного сына система ценностей помещалась в горбушку хлеба. Он целые булки вообще никогда не видел, только нарезанный хлеб. И из него горбушка — самая ценная. Я покупала три батона, обрезала горбушки и складывала их горкой на отдельной тарелке. Он одной рукой держал эту тарелку, а второй ел. Так прошло несколько месяцев, пока мальчик понял, что хлеба достаточно.

До пяти лет малыш не говорил. И мы три года занимались с логопедом, а потом — еще три года психотерапии. Это труд — восстановить такого человека. Но это очень важно делать, очень важно.

Сейчас он находится в местах лишения свободы. Когда я оформляла документы на внучку, на опеку, нужно было согласие моего сына на то, что в нашей семье будет жить еще один ребенок. Он приносит мне написанное согласие, и я читаю: «Прошу разрешить моей Матери взять на воспитание…» Слово «Матери» было написано с большой буквы.

Я говорю:

— Ты видишь, что ты написал?

— А что такое? Вроде без ошибок. Я старался.

Для него это было как дыхание души. Это огромный рывок.

Через два года после того, как взяли этого мальчика, мы взяли еще двоих девочек — четырех и шести лет.

Старшая из девочек была очень «удобным» ребенком, который всё умел, хотя ей было только шесть лет. Мама была с вредными привычками, и девочка присматривала за младшими братиками и сестричкой. Она в шесть лет воспитывала детей, стирала, гладила, добывала еду. Это ребенок, который привык быть взрослым. Но каково это в таком возрасте?! И мы сделали всё, чтобы ребенок стал сначала ребенком, то есть сняли с нее всю нагрузку. Это было очень тяжело — сложнейшая трехлетняя адаптация, мы постепенно учили ее быть девочкой. Сейчас она работает учителем музыки, очень любит детей, и они отвечают ей взаимностью.

Эти дети сделали невероятное усилие для того, чтобы позволить этому миру быть рядом с собой. Мы не знаем, с какого минуса они выросли. Я понимаю, что это огромный духовный рост. И каждый раз, когда мой ребенок вел себя не очень красиво, я вспоминала о том, что, возможно, его подвиг духовный больше, чем мой, значительно больше. Ведь им нужно было проделать много внутренней работы, чтобы заново поверить взрослым людям.

Я очень уважаю своих детей и очень их люблю. И благодарна им за то, что они меня приняли, ведь могли и не довериться. У нас близкие отношения со всеми. Любой обед или завтрак мы стараемся собираться вместе. В коридоре стоит стол, и можно из всех комнат открыть двери. Кто-то даже может лежать на диване — это же подросток. Открываем двери, общаемся. Они все замечательные!

Плохие привычки

— У нас есть камера и сейф. Да, у нас дети воровали, и мы никак не могли это победить — ни разговорами, ничем. Это была плохая привычка. У ребенка какая-то своя мотивация.

Но однажды муж не выдержал и поставил ультиматум: «Если вы будете воровать, значит, в любой момент я могу забрать ваши волосы». Я думаю, дети первый раз не поверили. Как-то я пришла домой, и сидит моя девочка — ежик два сантиметра, а нам завтра идти в школу. Я быстренько за ребенка — в парикмахерскую, ей там поправили, сделали это более-менее стильно. Иду в школу, объясняю ситуацию. Школьный психолог поговорила с нашей дочерью, и оказалось, что ребенок всё понял, не переживает, что так произошло — ведь ее предупреждали.

Я десятки советов профилактики пережила с детьми, потому что они такие. Мы ломали все стереотипы, ведь, как правило, родителям объясняют: «Вы не выполняете свои обязанности». А я очень хорошо выполняла свои обязанности. Когда ко мне приходили из опеки на проверку, удивлялись и говорили: «Смотрю расписание на вашем холодильнике, и мне кажется, что я своими детьми не занимаюсь».

В нашей жизни было всё. Мы — настоящая семья, которая научилась вместе жить и радоваться.

Но в первые годы было очень тяжело. Хотелось кричать. И у нас на подоконнике стояли стаканчики борьбы с раздражением. На каждом было наклеено имя. Хочешь покричать — подошел, взял стакан, покричал, пока не стало легче. Еще у нас было такое кресло-мешок, которое крепится к потолку: на нем можно и кататься, и бить его, как грушу. Практиковались приседания. Но это уже когда я разозлилась, должна была приседать. Иногда раз пятьдесят, пока не успокоюсь. А тот, на кого сержусь, может из солидарности приседать вместе со мной. Приседания — это очень весело!

Все наши сложности, думаю, связаны с тем, что это дети особой судьбы, с травмой. Я очень верю, что из моих детей, даже тех, кто сейчас оступился, получится хороший результат.

«Хочешь еды — вырасти»

— Вначале мы не усыновляли детей, я просто «работала» приемной мамой.

На все каникулы мы уезжали в деревню. Деревня для гиперактивных детей — настоящий рай. У нас, например, санки круглый год были самой любимой игрушкой, даже летом их доставали. Это был и холодильник, и трибуна, и мостик на реке. Дети садились втроем на санки, привязывали веревку и рыбачили. Из шкафа делали домик для кукол. Такая жизнь стала для них настоящим отдыхом: им тяжело в обществе. Надо соответствовать, а они пока не могут, потому что даже не соответствуют своему возрасту.

А в деревне всё просто: не взял в колодце воды — значит, не умылся, не поел, не попил. Хочешь еды — вырасти. У нас были утки, куры. Хочешь собирать яйца — стараешься быть спокойным, потому что они хрупкие. Дети в деревне многому научились: разделать рыбу, ощипать курицу, приготовить себе покушать. Сейчас они ленятся это делать, но я знаю, что они всё умеют.

Каждый сам стирал свою одежду. Приходилось думать, хочешь ли ты ее испачкать.

Вот твоя грядка: что посадишь, то и вырастет. И когда ты это вырастил, то с удовольствием съешь и других угостишь.

Дерево радости

— Мы устраивали домашние концерты. Люди без слуха и голоса прекрасно проводят такие вечера. Делали выставки. Нарисовали много рисунков, и я говорю: «Открываем галерею!» И эта временная выставка стала потом постоянной.

Мы клеили из обоев ствол дерева и делали видимой радость. У меня были нарезанные из цветных обоев листочки, и ты вечером рассказываешь, что у тебя произошло хорошего, радостного, или ты кому-то помог, и наклеиваешь литочек. И очень быстро это дерево наполнялось. Я говорила: «Смотрите, какие вы замечательные люди, делаете столько добра! Пора создавать следующее дерево».

Прожить свое детство

— Беременность я до трети срока пропустила совершенно. Мне было 42 года, мужу 51. Я работала в школе, занималась своими тремя подростками и совсем не ждала беременности.

Мы ходили с детьми на ушу. Я полтора месяца беременная туда ходила и не понимала, почему не могу сделать мостик. Потом оказалось, что неудобно спать на боку, даже не то что на животе, как я привыкла. После того как меня вызвали на очередной совет профилактики, я пришла в свой кабинет и поняла, что очень устала. Закрыла дверь и заснула. За 20 минут я восстановилась, и вдруг меня осенило, что так быстро организм восстанавливается только в случае беременности. По дороге домой купила тест. Это был День матери.

О том, что беременна, сказала мужу, и он молчал неделю. Просто снова молчал. Я хорошо знаю своего мужа: мы в браке почти 25 лет. Ему нужно было понять и представить, как мы будем жить дальше: мне под 50, ему под 60, и у нас маленький ребенок. Так началась моя первая беременность.

Родилась Катя, и для всех это был невероятный подарок: старшие получили шанс прожить свое детство заново. Когда я увидела, как мои подростки ползают с малышкой, поняла, что для ребят это важно. Они смогли наконец «прожить» погремушки — то, чего у них не было. Это позволило старшим залатать пробелы детства. А мой муж сказал: «Я только сейчас понял, чего они были лишены и как много им не хватало».

Такие дети наверняка приходят в этот мир, чтобы расширить наши горизонты.

Встреча с Богом

— Я окончила факультет журналистики и работала в Национальном пресс-центре при Администрации президента. Всё было хорошо, но не покидало ощущение, что живу не своей жизнью — и в итоге уволилась. Вскоре полюбила и вышла замуж. Про Бога я тогда ничего не знала. Крестилась в 20 лет, но в церковь не ходила.

Храм стала посещать благодаря моим приемным детям — десятки истерик в день… Десятки, я не преувеличиваю. Это просто такая структура личности, склад характера, диагноз — не важно. Без Бога ничего не получалось. Дети пошли в воскресную школу, а поскольку они очень активные, педагоги просили меня находиться рядом с ними. И когда их трое, то одного держишь за руку, остальным объясняешь, переключаешь, останавливаешь. Дети учат терпению, смирению.

Дома мы много читали вслух. Я читала детям на ночь до 16 лет. Прочитали все книги Юлии Вознесенской, «Педагогическую поэму» Макаренко. Естественно, читали молитвы. И молитва очень помогла моему сыну пережить смерть кровной матери. Она умерла в местах лишения свободы от наркотиков. Ей было 28 лет. Я объяснила сыну:

— Да, мама принимала запрещенные препараты, но это не значит, что ты плохой.

— Зачем она это делала, если знала, что это нельзя?

— А ты как делаешь? Ты же тоже знаешь, что нельзя лазить на дерево, потому что мы тебя очень просили, это опасно, но всё равно лезешь. Так ведь? Просто надо очень стараться.

— Да.

Дети — очень думающие на самом деле, и с ними надо говорить, чтобы на подсознании всё отложилось.

Важно говорить: «Какой хороший поступок ты сделал». Мы ведь редко отделяем поступок от человека: «Этот человек неудобный, он делает плохие вещи — значит, плохой». Это очень важно обсудить: что случилось, в какой момент пошло не так, какие последствия. У нас есть привычка делать работу над ошибками. Ребенок должен понимать, что такое добро и что такое зло, учиться отличать одно от другого и осознавать, что он несет ответственность за свои поступки. Это очень помогает.

О сложностях и стереотипах

— От многих усыновителей слышишь: «Меня не понимает моя мама, моя сестра, мои подруги — люди, у которых родные дети». У приемных детей есть особенности, и, к сожалению, общество пока не очень готово принять этих детей, потому что мы мыслим стереотипами. Ведь тяжело слышать историю о том, как ребенок спаивает свою мать: прячет спиртное, чтобы выключить маму из своей жизни в нужный момент. Конечно, проще думать, что это только гены. На самом деле современные исследования говорят, что это занимает очень небольшой процент.

Мои усыновленные дети пытались говорить мне, что они уже не состоялись, и спрашивать, как им жить дальше. Манипулировали тем, какие они несчастные. Я тогда уточняла: «А почему вы считаете, что несчастные? У вас две пары родителей!»

Мы не скрывали ни в школе, ни от окружающих, что являемся приемной семьей, и это объясняло большинство поступков наших детей. Приемные дети, мягко говоря, необычные. Мне приходилось ходить и рассказывать, почему мой ребенок так себя ведет. Например, однажды сын в туалете нарисовал в полную величину надгробный памятник самому себе.

Иногда очень тяжело любить соседа по планете, и чем он ближе, тем тяжелее: и свет не выключает, и вещи разбрасывает… А представьте, что он еще и ворует, дерзко привлекает внимание. Приходишь к учителю и говоришь: «Он для вас такой тренажер, вы такой профессионал!»

Мы строгие родители, но при этом старались не запрещать что-либо, а договариваться. Когда ты не даешь детям то, что есть у других, ты должен каким-то образом объяснить. То есть с детьми очень важно разговаривать. Я вот сейчас — мама подростков. Моя дочь вернулась домой и сразу вошла ко мне: «Вижу, ты еще не спишь, давай поговорим. Хочу рассказать, что у меня случилось». Очень важно, чтобы было к кому прийти и всё рассказать. Семья — это именно про это. Семья — это место, где тебя любят.

Материал подготовлен редакцией сайта obitel-minsk.ru

30.06.2026