Матушка Елена

Мы часто рассказываем о священниках, об их служении и трудах. Но почти за каждым батюшкой стоит женщина, которая несет свой крест молча и почти незримо, — матушка. Это слово для многих звучит старомодно, будто речь о чем-то из позапрошлого века. А между тем матушки живут среди нас, растят детей, ведут хозяйство, принимают в своих домах чужое горе и чужие слезы. И при этом остаются в тени, потому что так принято, так правильно.

Матушка Елена согласилась рассказать о своей жизни. И рассказала просто и честно — так, как она привыкла делать всё.

— Матушка Елена, как вы познакомились с будущим мужем? Вы знали, что выходите замуж за священника?

— Какое там «знали»! Мы познакомились в институте, он учился на инженера-строителя, я — на библиотекаря. Обычные студенты, общага, картошка с килькой на ужин… Митя даже в храм тогда не ходил, вернее, ходил по большим праздникам с бабушкой. Я и сама была некрещеная. Крестилась в двадцать лет, уже когда мы начали встречаться.

— Что же изменилось?

— Митя. Он изменился. Это происходило постепенно: стал задумчивым, начал читать духовные книги, ездить в монастырь по выходным. Однажды пришел и говорит очень серьезно: «Леночка, я хочу стать священником». Мне двадцать два года, ему — двадцать четыре, я подумала, он шутит.

— Но он не шутил?

— Нет. И знаете, я ведь могла уйти тогда. Имела полное право. Мы еще не были женаты, только обручены. Подруги мне говорили: «Ты с ума сошла, какой священник?! Это же нищета, это же на виду у всех, это же никакой личной жизни!» И они были правы во всем, кроме одного.

— Чего же?

— Они не знали, что такое любовь. Любовь — не для удобства и не для выгоды. Я посмотрела на Митю и поняла, что пойду за ним куда угодно — в семинарию, в сельский приход, на край света. Потому что не представляла своей жизни без него. И до сих пор не представляю.

— Тридцать лет вместе. Что было самым трудным?

— О, многое! Первый приход наш был в умирающем селе: храм разрушенный, жили в сторожке с печным отоплением. Старшему сыну тогда годик исполнился. Воду таскали из колодца, стирала руками, готовила на керосинке. И Митя почти всегда был занят — ремонт храма, службы, требы в соседних деревнях, кто-то умирает и надо успеть…

— Не было желания всё бросить?

— Было. Однажды даже собрала вещи. Митя вернулся с соборования, а я сижу на чемодане и реву. Он посмотрел на меня, сел рядом, просто взял за руку и начал тихо молиться. Я слушала и плакала. А потом успокоилась и разобрала чемодан.

— Что помогло?

— Понимание, что это не про меня — не про мой комфорт, не про мои желания. Это служение. И Митино, и мое. Разное по форме, но одно по сути. Он служит у престола, я служу ему, детям, людям, которые приходят в наш дом. И если я сбегу, то предам не только его, но и всё то, ради чего мы живем.

— У вас четверо детей. Как удавалось совмещать материнство и обязанности матушки?

— Я не совмещала, я тонула. Особенно когда родилась двойня, младшие наши, Сережа и Маша. Митю к тому времени перевели в город, приход большой, людей много. Он уходил в семь утра и возвращался в десять вечера. А я с четырьмя детьми, старшему десять, младшим по полгода. Помню, стояла однажды ночью у окна, все спали наконец, и думала совершенно четко: «Я не выдержу. Завтра утром не встану».

— Но встали?

— Встала. Потому что Маша заплакала. А за ней Сережа. А потом старшие проснулись. И понеслось как обычно: завтраки, школа, поликлиника, готовка, уроки. Некогда умирать!

— Звучит очень тяжело.

— А это и есть тяжело. Я не буду говорить, что всё давалось легко по молитвам и благодати. Нет. Я уставала до черноты в глазах. Срывалась на детей. Обижалась на мужа за то, что его никогда нет дома. Роптала на Бога за такую жизнь. Этим грешила, конечно…

— И что помогало справляться?

— Исповедь, Причастие. И Митя. Он ведь тоже нес свой крест. Чужие смерти, чужие исповеди, чужое горе ложились на его плечи каждый день. И он не жаловался — приходил домой выжатый, садился рядом со мной и говорил: «Как же хорошо, что ты есть. Как же хорошо, что у меня есть куда вернуться…»

— Матушка, что бы вы сказали молодым женщинам, которые собираются замуж за семинаристов?

— Это путь не для всех, и нужно очень честно себя спросить, готова ли ты к нему. Это не романтика, не красивые облачения, не «матушка, благословите». А реальность: муж, который принадлежит не тебе, а Церкви; дом, который никогда не бывает только твоим, потому что люди приходят в любое время; дети, которые растут на виду и которых все судят строже, чем других; денег всегда впритык…

— Но вы не жалеете о своем выборе?

— Ни секунды. И знаете, почему? Потому что я видела смысл. Каждый день. В глазах людей, которым мой супруг-священник помог. В храме, который мы вместе восстанавливали. В детях, которые выросли хорошими людьми. В той ниточке, которая соединяет землю и небо и частью которой мы каким-то чудом оказались.

— Что для вас православная семья?

— Это не иконы в каждой комнате и молитвы по часам (хотя и это тоже). Это когда ты знаешь, ради чего терпишь. Когда понимаешь, что твой муж или жена даны тебе для спасения, а детей учишь не словами, а жизнью. И когда в самые темные минуты есть на что опереться.

— И напоследок: что 30 лет назад вы сказали бы себе, той девушке, которая только узнала, что ее жених хочет стать священником?

— Я бы обняла ее и сказала: «Соглашайся. Будет невыносимо трудно. Будешь плакать, уставать, сомневаться. Но однажды ты поймешь, что прожила настоящую жизнь. Не ту, которая пролетает как мелькание картинок, а ту, от которой остается след — в людях, в детях, в вечности».

А потом посоветовала бы ей выспаться впрок. Потому что следующие тридцать лет будет некогда.

Беседовала Ксения Синицкая

19.06.2026