Заговоренные деньги

История эта случилась давненько — на изломе эпох, когда из одной страны появилось несколько, вместо одной партии народилось много и значительное количество общественников перешло в разряд индивидуумов. А герой ее — нет, не герой, а, скорее, персонаж — белорусский паренек Валик, который решил, что он гений, и приехал покорять Москву кинематографическую в последний год 1980-х. Поступил в легендарный вуз и поселился в общежитии, где богемный образ жизни никого не удивлял. Язык у него был подвешен прекрасно. Именно по этой причине ему все были рады, кормили и поили, но какой-то злой студент окрестил его Валькой Халявой. Это обидное прозвище крепко к нему прицепилось, и вскоре его иначе уже и не называли. Да и соответствовало оно, надо сказать, вечно лишенному стипендии за неуспеваемость из-за чересчур богемных наклонностей талантливому парнишке.

Когда Валька Халява был товарищем, у него было много товарищей. Все они охотно поддерживали его амплуа халявщика. Студенты-вгиковцы в каждом человеке видели оригинальный типаж и нежно относились к Валику. Всякий обладатель двух рубашек готов был пожертвовать одну велеречивому романтику Халяве. Но вечному студенту, вралю, баловню не требовалась рубашка, его влекла рюмашка и нужен был задушевный разговор. А рубашечка на нем всегда была свеженькая, хоть и одна-единственная. Раз в два дня Валик ее стирал и гладил испорченным утюгом, который нагревал на газу до шипа.

Жизнь продолжалась. Валик был нужен. Его любили. Он всегда был в курсе всего, его звали на чай, кормили, восторгались вымышленными подвигами, над ним потешались и учились у него актерскому мастерству…

А потом он остался один. ВГИК был только в воспоминаниях — его отчислили, лишив и лучших в мире лекций, и койко-места в общежитии. Теперь рубашечка на его теле не блистала былой свежестью, а тело изболелось, измучилось, перенесло инсульт и волочило левую ногу, и всё клонилось влево, как падающая башня в итальянском городе Пиза.

Башня падает несколько башенных столетий, Валик незаметно для себя опустился за несколько человеческих лет. Однажды в электричке он присвоил забытый кейс с красным кашемировым шарфом и женским дезодорантом внутри. Эти три вещи стали единственными его связными с былой цивилизацией. Красный шарф придавал ему устрашающий вид, он не вязался с разлапистой бородой и коротким клетчатым пальто моды заката семидесятых. Густое облако дамского благовония вперемешку с мужским крепким духом сопровождало его покосившуюся фигуру с кейсом в здоровой правой руке. Временами его заносило на ночные вокзалы, и он становился высокопарен среди местных. Они были жадны, и прозвище Халява само собой отпало как изжившее себя прошлое. Да и Валиком он себя уже не ощущал. На собственном опыте переживал перерождение и понимание того, что чем глубже степень падения, тем больше амбиций.

— Валентин, — так представлялся он теперь немногочисленным визави и про себя прибавлял: «Валентин — ем один».

А есть и пить хотелось всегда.

Помогали связи. Добрая уборщица творческого общежития у себя в бытовке складировала для него бутылки от гулянок будущих режиссеров и актрис. Раз в неделю Валик приезжал в Москву из недальней деревнюшки, о которой речь впереди. Он нагружался, аки ишак и, звеня, отправлялся в пункт приема стеклотары. Там Валентина знали и принимали с черного хода.

— Оптовик пришел! — хохотала приемщица Нюра и отворачивала носик к форточке. С кейсом, полным вермишели быстрого приготовления, он возвращался в деревнюшку, затерявшуюся меж топких тверских болот. Во внутреннем кармане пальтишка грела душу «Пшеничная».

Деревнюшку населяли старожилы, а Валентин — сторожил чужое добро. Усадьба была препростая — пятистенок столетней давности, колодец-журавель, четыре заросших осотом грядки да сарайчик. В одной кровати с Халявой ночевала дворняга Харя. Ее истинные хозяева звали псину Харри. Они верили в переселение душ и подобные отклонения, собирались большим кагалом, медитировали, впадали в транс, бекали и мекали. Лет десяток тому назад Валик возмутился бы да начал их поучать, да прочел бы им лекцию о душевном здоровье и бодрости духа, как положительный славянский гуру. А теперь он безучастно смотрел на их безобразия, как смотрит дворняга, заискивающе улыбался поредевшим ртом и старался уединиться в собственных амбициях. Раза два маргиналы пробовали изучить мужичка-оригинала, рассчитать в лупу его нутро и расковырять живую его душу, но он лишь бормотал «чаво» да «каво» да матерка припечатывал неохотно и вяло. Они быстро потеряли интерес к сторожу. Йогомудры (так он называл хозяев домишка) приезжали лишь летом на недельку, «отчакривались» и расточались. А бывший Валька Халява оставался здесь жить.

За наличником ему пищала синица, лес угощал грибами, река шевелилась от рыбы — красота, живи! Катайся себе раз в неделю за стеклотарой, меняй ее на провизию! Апрельской весной он и поехал за нею, за драгоценной. Приехал, приковылял в общагу, а уборщицы-то сердобольной и нет!

— На весь пост в Дивеево к батюшке Серафиму уехала! — поведала старая вахтерша и умиленно так ручками всплеснула, будто облачком ладана обдала.

Ну, что делать… Беда. Что есть, что пить? Нечего. Выходит Валик из общаги — глядь, а на тротуаре кольцо лежит золотое, обручальное, ограненное, лучами на солнце так и сияет! Потянул было руку, да и заметил: пальцы-то черные, под ногтями — грязь… И вспомнил про рубашечку беленькую, про утюжок, про уют домашний, благословенную халяву вспомнил, любовь ближнего. А ведь хочется кольцо взять, в ломбард снести, хлебушка купить. Но пальцы окаменели, сам остолбенел. Остолоп остолопом, стоит и сам не свой да не своим голосом звонко зовет, вспоминая классику кинематографа:

— Дво-орник!

А тот — тут как тут: шусть-шусть — метлой машет, окурки сгребает в совок.

— Чего тебе? — строго так спросил, бровями задергал, носом подвигал грозно.

— Кольцо потеряли. Плакать будуть-с… — жалея и не понимая себя и роли, которую выбрал, ответил Валентин.

— Чего говоришь-то? А, хм-хм, — дворник метлу обронил, колечко поднял, в карман красивой униформы метнул.

А тут милиционер идет. Валик — к нему. Так, мол, и так, товарищ милиционер, девушки-с кольцо обручальное потеряли-с, пальцы-то тоненькие какие-с…

— Где кольцо, какое кольцо? — милиционер, молодой да рьяный, въедливо смотрел то на дворника, то на Валентина. Пришлось дворнику доставать обратно на свет Божий находку, да неохотно.

— Пройдемте на вахту общежития, — скомандовал блюститель порядка. — Здесь кто-то кольцо потерял, — непротокольно обратился он к вахтерше…

Валентин сбежал, получив тычок черенком метлы в копчик.

Он шел к метро, сам себе чужой и обременительный.

Шел-шел — и был пойман в цепкие руки встречного:

— Валька! Халява! Да постой же ты!

Поднял голову Валентин и еще больше онемел… Да ведь он повстречал товарища, такого товарища, каких давным-давно уж нет!

Костя Вяльцев, дорого одетый однокашник, режиссер документального кино, был не один, с женой. Валентин стеснялся порядочных женщин.

— Тороплюсь на поезд… — прошамкал он и повернул обратно.

— Нет, нет, так не пойдет! Инна, это же Валька Халява! Помнишь? Я тебе о нем рассказывал. Живой!

Вяльцев догнал Валентина и развернул лицом к себе. И в Валентине проснулся Халява, и понесло его, как в былые года:

— А, это ты, Коська… Болен я, болен, не подходи, заражу. Чем болен? Да ты что, не видишь — хлопнуло меня, скосило влево, осы кошмарные в голове завелись. А ты вот что, выручи-ка меня…

Карие глазки его испытующе юркнули за спину Вяльцева, где, вытянувшись от любопытства, притаилась его Инна. Валика несло:

— Выручи, тетка помирает, — дрогнул голос, — тетя Тоня, Антонина Федоровна моя, единственная моя… В деревне помирает… Надо тысячу рублей на дорогу туда. На дорогу обратно уж и не прошу… Не вернусь!

— Валик, ах ты, Валик, — пристыдил его Константин. — Старый ведь враль ты, Валька. Тетка твоя уже пятнадцать лет помирает, никак не помрет, Антонина твоя… Уж придумал бы что-то новенькое…

— Ничего новенького. Помирает тетка. А не веришь — ну, тогда я пошел.

Костя постоял в нерешительности с минуту, сбегал к Инне. Она распахнула сумочку. Вернулся с деньгами.

— На, здесь тысяча триста рублей. Деньги эти — заговоренные. Пропивать нельзя. Только на дорогу домой и еду. Понятно? — серьезно уточнил Константин.

— А то, — шутливо сощурился Халява, пряча денюжки за пазуху.

— Я не шучу. И вот, еще моя визитка… Звони, пиши, если что.

Валентин направился сразу в пивную. Купил кружку пива, и, когда нес к столу, сама по себе отскочила стеклянная ручка…

Тогда он пошел на вокзал. Купил пластиковую стопку. Дрожащими руками распечатал — и слишком сильно сдавил, вся водка вылилась на клетчатое пальто.

…Купил у цыганки бутылку — а там вода…

Ноги, правая здоровая и левая — волочебница, понесли его в кассу Белорусского вокзала. Поезд отправлялся на родину через пятнадцать минут. Валентин купил хлеб и сел в вагон… Сердце заколотилось так, что клеточки на пальто дрожали, как живые.

В деревне Игрушка под Борисовом действительно помирала Антонина Федоровна Савинкова. Грузная соседка уже купила свечи, венчик, «смертное», договорилась с батюшкой Николаем, чтобы был наготове… А приехал племянник — и смерть отступилась, и старушка «оживилась». Батюшка вместо отходной ее пособоровал. Через неделю бабуля сходила в предбанник за семенами, посеяла рассаду.

— Шарф какой-то женский у тебя, — пригляделась, пощупала шарф кашемировый. — А пряжа хорошая… Я тебе свяжу новый, нитки у меня есть, а из этого ланцужок сплету, козу привязывать. Ярко, здалёку видать! Она у меня блудная.

На Пасху Валентин понес освящать трапезу, да и разговорился с батюшкой, стал при храме по хозяйству помогать и молитвы учить — память-то хорошая у него была: актер!

На Красную горку пришел батюшка старушку причастить, исповедовал и причастил и Валентина. Плакал он, как маленький мальчик, вытирая слезы епитрахилью, а отец Николай стоял и ждал…

К лету старушка поднялась, огород засадила-засеяла. Валик всё лето воду из колонки подносил для полива, а по вечерам тетушке пьесы Островского и Чехова читал. Тем самым лечил ее от бессонницы. А сам — лечился от внутреннего одиночества.

Полгода поработав фермерским пастухом, Валентин поправился, округлился, порозовел на молочке да воздушке. Тогда и написал товарищу своему Косте. Аккуратно скопировал адрес с визитки и сам порадовался — каллиграф! Среди прочего поинтересовался: «Костя, как ты деньги заговариваешь? Ведь как ни старался, а не выпил я тогда».

Костя с Инной старались вспомнить и понять, какие деньги и что бы это значило — «заговаривать деньги». Старались вспомнить, но никак не могли…

01.05.2026