Яблоки для искренних своих

Шелест листьев, астры-астры, сбор урожая, первый осенний дождик. Кроме этих признаков, конец лета лично мне дает о себе знать усилением тоски по детству и мыслями о Бунине. Есть у русского писателя рассказ «Антоновские яблоки», где ветер, сбивающий яблоки, срывающий ставни с барской усадьбы и разносящий по околотку запах сочных плодов, становится символом уходящей эпохи. Символом прощания с былым.

Запах августовских яблок, послеспасовых, перезрелых, уносит меня в те далекие дни, когда я девочкой ездила с родителями к бабушке в деревню под Несвижем.

Я всё силюсь вспомнить лицо бабушки Кати — и не могу, для меня она вся и навсегда осталась… в запахе ее передника. Передника, потому что постоянно хлопотала по хозяйству. Не знаю, когда она ела, как отдыхала. Спала — за шторкой в углу, в то время как дедушка — под столом на веранде. Места было мало. В их маленьком домике (бывшем до войны конюшней) каждое лето собирались многочисленные дети и внуки. И все они без исключения наедались и гостевали за огромным круглым столом, который неизменно ставился в центре веранды, и на нем, как по волшебству, появлялись украинские вареники и ватрушки с яблочным повидлом. Дверь всегда была открыта — на запах и просто так, по доброте хозяев — входили соседи, прохожие. Всем здесь были рады, всем хватало угощения.

Помню шершавые бабушкины руки, обнимающие меня за плечи и прижимающие к себе: «Мале-е-енькая!» — с напевом, как и подобает хохлушке (бабушка после концлагеря, где встретила будущего мужа-белоруса, навсегда переехала в Беларусь). Мале-е-енькая обязательно утыкалась носом в передник — от смешения исходящих от него запахов кухни, огорода, сечки для поросят и обязательно яблок начинала кружиться голова.

Сочные плоды белого налива свисали с веток огромной яблони у дома. Они падали с треском, как елочные игрушки, крупные и диковинные. Я помню их брызги и хруст во рту. Вечерами мы всей огромной семьей сидели на лавочке во дворе, ели яблоки и слушали байки соседки-молочницы. Это был рай старосветских помещиков в моей жизни, родовое гнездо, бережно хранящее каждого своего птенца.

Трудно согласиться с мнением, что с собой в могилу человек ничего не возьмет. Для нас, живущих, с потерей близкого может быть навсегда потерян целый мир. Так и случилось с нами. С уходом бабушки домик опустел. Я помню поздний осенний вечер. Мы, собравшиеся после ее ухода, казалось, ничего здесь не узнавали, ничего не умели, топтались у входа, неловко присаживались, вставали, опять присаживались, смущенные, не глядя друг другу в глаза, не зная, о чем говорить. Повсюду были рассыпаны яблоки — на столе, на полу, на диване…

Моя бабушка пахла яблоками. Когда я вспоминаю ее в молитве, верю, что она теперь в Небесном Царствии стоит на своих ногах и рвет яблоки в передник. Господь вернул ей ноги, которые отнял сахарный диабет. А рядом с ней — ее муж, в здравом уме и со своей тихой, чуть печальной улыбкой. Ведь после ее смерти он был как будто не в себе: всё собирал чемоданы, одевался, куда-то бежал. К своей Кате…

Они были верующие. На Петров пост на телевизор в доме, к нашему детскому удивлению, вешалось покрывало: «Нельзя смотреть. Идите лучше погуляйте — в лес, на речку». И не нужен он был нам — впечатлений хватало.

Когда я вспоминаю о бабушке, о том неизгладимом следе, который она оставила в моей сердечной памяти, на ум приходят следы Господа и апостола Петра, реальные следы — любящего Богочеловека и простого рыбака, ставшего великим апостолом. Отпечатки их ног бережно хранит в своем каменном сердце славный Рим — как свидетельство реальности спасения для каждого человека, как символ связи плоти и духа. Моя бабушка чтила Петра, который жил на земле. Другой первоверховный апостол завещал: Итак, прежде всего прошу совершать молитвы, прошения, моления, благодарения за всех человеков, <…> ибо это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись (1 Тим. 2: 1–4). Апостол Павел просил свою паству молиться за него. Незримые нити между людьми становятся особенно осязаемыми во время молитвы друг за друга.

Люди Божии! Близкие и дальние, великие и простые. Искренние наши — родные нашему сердцу и уму. Встречаются они, чтобы пройти вместе с нами дорожки и пути, отзываясь в тишине плачем струны, шелестом страницы, яблочным хрустом, потрескиванием свечи… И уходят туда, где будут поняты, наконец утешены и прощены.

— Сынок, хочешь яблочко?

— Хочу!

— Посмотри, как красиво вокруг: деревья красивые, листья красивые, астры красивые!..

— Люди красивые!

Аминь.

29.05.2026