Забытые (часть 2)

Лена появилась в их городке совсем юной девочкой, выпускницей журфака, в то давнее время, когда студентов снабжали путевкой распределения. Некрасивая, неженственная, словно сутулый мальчонка в юбке, она приходила в литобъединение и слушала поэтов с карандашом и блокнотом в руках. Она умела слушать, застыв, как каменное изваяние, — не шевелясь, не моргая, не спрашивая. Корифеи, которые еще помнили Гурьеву гимназисткой, любили делиться с ней воспоминаниями. Их часто можно было увидеть на аллее набережной в сопровождении Лены, которая безостановочно строчила в своем блокноте. Она их смело останавливала: «Подождите, расскажите еще раз, я не успела записать», — и пожилые джентльмены слушались с нежностью и снисхождением эту забавную девушку.

Отец Ивана Потаповича вместе с Надеждой Гурьевой пел в церковном хоре. Отец жил долго — почти сто лет, а коротал свою старость в соседней с сыном квартире. Он бывал счастлив, когда к нему обращались с просьбой что-нибудь повспоминать про старые времена. Рассказывал с толком и расстановкой, как они ехали с Надей в телеге на кирмаш в большое село, а там был престольный праздник, Покровы, и выпал снег, а они — в лаптях… И как его родители купили сапоги, и они, маленькие дети, по очереди бегали в них по ярмарке — пока один в телеге кутается в тулуп, другая высматривает незамысловатые девичьи цацки… Еще дед Потап говаривал, как его порол регент за то, что он нечаянно погасил свечу на Страстных Евангелиях. Было «архирейское» богослужение, хор вовремя не вступил и молчал, пока не пришел настоятель и не ткнул регента в бок… Еще отец его рассказывал о том, как ездил в синематограф и не признал сперва Надежду в размалеванном лице героини фильма. А как признал — закричал на весь «синема»: «Людцы, это же Надька моя!», и его выводили под ручки в темноте, а в зале тапер играл марш… Он артистично, с юмором рассказывал о том случае, невозможно было не засмеяться, а Елена — серьезно записывала, покусывая тонкие губы.

Она была нескладной, угловатой, неудобной — в редакции ее сторонились. Громко говорила, спорила до победы, а если ее не пускали в дверь, лезла в печную трубу. Брала интервью со страстью, писала передовицы с упоением, а по ночам работала над книгой о Надежде Гурьевой. Худенькая, незаметная, как зимний воробей, Елена словно согревалась в лучах знаменитой улыбки актрисы, а солнце славы великой Гурьевой теплило и ее своим лучиком. Она часами перебирала рукописи и пришедшие из разных уголков письма с воспоминаниями о былой знаменитости — по почте разыскала всех живых, с кем та училась, снималась, соседствовала и отдыхала…

— Вот, посмотрите, какая судьба! — выступала она на вечерах памяти актрисы, организованных ею же самой. — В лаптях ходила! В гимназию принимали со скрипом, в церковном хоре жалкую копейку зарабатывала — и стала кумиром, звездой! Из нашего ничем не примечательного города в Париж уехала сниматься — вот какой талантище!

В моменты своих вдохновенных речей Елена становилась не просто очаровательной — прекрасной.

Не местная, приезжая, она быстро стала родным чадом чужого старинного местечка, а соседей называла дорогими земляками. Казалось, молодые люди ее не интересовали, она не могла пожертвовать своим драгоценным временем журналистки ради какого-то романа. Петя Баранов, шофер редакции, несколько раз подвез ее до общежития, после чего она перешла в его дом вместе с чемоданом и маленьким деревцем лимона в кадке — впрочем, через ЗАГС. И тогда Иван Потапович отчего-то сделался расстроен и даже нездоров.

Он боялся Елены и тянулся к ней. Когда она приходила к отцу, стремился зайти к нему под любым предлогом. Он чувствовал ее появление по кошачьему скрипу двери деда Потапа, к которому приходили слишком редко. Тогда Иван Потапович вставал из-за стола, брал первую попавшуюся книгу с полки и шел в квартиру напротив. Он мог сидеть и час, и два, слушать в сотый раз рассказы о ярмарке и церковном хоре и даже не смотреть на Елену. А потом долго перед глазами стояли короткие волосы цвета ясного пепла, синий свитерок с волнующей полосой на груди, юбка в складках, смятая на острых коленях, простые хлопковые чулки, неаккуратно зашитые на узкой щиколотке…

— Смотри, Ваня, не обижай Наталью… — сказал как-то ему отец, проводив Елену из подъезда в тихую провинциальную ночь. И добавил, закрывая дверь: — Хороша Маша, да не ваша, вот так вот, брат…

В литобъединении она читала главы из своей книги о Гурьевой. Ее ругали за отсутствие стиля, идеи, остроты сюжета… Она записывала все замечания, не отбиваясь. Лена хотела написать хорошую книгу, которая понравилась бы всем, даже этим требовательным графоманам. А однажды — явилась к нему домой и уверенно прошла в кабинет.

— Помогите мне, Иван Потапович… Чувствую: плохо идет у меня рукопись, нужна ваша помощь, — как-то по-детски просто попросила она и открыла серую нотную папку. Иван Потапович почувствовал себя учителем. Жена принесла чай с баранками и вазочку малинового варенья. Она всегда умело и незаметно, как хорошая официантка, подавала то чайник, то бутылку вина и закуску, различая гостей и угадывая их вкусы и статусы.

Они хрустели баранками и шлифовали рукопись и день, и неделю, и месяц. Лена совсем не умела интересно, увлекательно писать. У нее хорошо получались только передовицы о лучших комбайнерах. Иван Потапович работал на износ. Он вложил в книгу о Гурьевой все свои творческие «тайники и закрома» — всё, что у него, как у художника, было накоплено «про запас». Наконец, книга была готова. И Елена перестала приходить. В стаканчике на письменном столе желтел ее простой карандаш, забытый или брошенный. Таким же чувствовал себя и Иван Потапович.

— Ну, где же твоя поэтическая жена? — спрашивала Наталья и ласково наливала мужу молочка. — Я жена жизненная, а Лена — поэтическая, так, Иванушка?

— Ну что ты говоришь, Наташа… Брось, — отвечал Иван Потапович супруге, выпивал молоко, отирал теплую пенку с губ и скрывался в своем кабинете, отчего-то радуясь и волнуясь.

Однажды Елена притащила комнатный лимон и попросила присматривать за ним.

— Уезжаю на Сахалин! Приеду не скоро… Там обнаружился троюродный брат Гурьевой, старше вашего папы… Спешу успеть, — быстро проговорила она, переводя дух. — Наталья Андреевна, присмотрите, а? Ох, как он мне дался, этот лимон… Жалко, если пропадет!

— А что же Петя? — спросила Наташа с глуповатым выражением лица. — С вами поедет никак?

— Петя… С Петром мы в разводе, друзья. Прощайте! — и уехала на Сахалин.

Ох, лучше бы ей не возвращаться тогда…

На редакционной летучке читали письмо анонима. «Елена Николаевна Баранова умело скрывает свое истинное лицо. Сообщаю, что она соблюдает посты, ходит в церковь и ставит там свечки. Имею на то все доказательства». Громче всех осуждал жену коммунист Петя Баранов, он требовал ее уволить и выслать за пределы городка…

Когда Лена вернулась, ей некуда было идти. Ее никто не ждал, никто не звал, никто не узнавал. Из редакции ее вышвырнули, как шкодливого котенка из хорошего дома. Ей отказали в работе во всех газетах области. По городку пустили слух, что у нее какая-то заразная болезнь — не то чума, не то проказа…

Она ходила по улицам в аккуратном синем платочке и крестилась на все сохранившиеся в городе колокольни. В единственном действующем храме мыла полы, обирала с подсвечников застывшие капли нагара, подносила записки священнику, продавала свечи… Когда Иван Потапович встречал Лену, она приветствовала его странно: «С праздником!» — и кланялась. «Эта… с праздником», — говорили о ней в городе, а звучало это как — «с приветом».

— Что же вы за лимоном не заходите, Лена?! — бежал за ней Иван Потапович два квартала и, догнав, спросил.

— Можно зайти? — отозвалась она растерянно.

И скоро пришла.

Они снова пили чай с баранками и больше молчали. Видно было, что она голодна.

— На что живете-то, Елена Николаевна? — спрашивала сердобольная Наталья и собирала в полотняную сумочку сало, капусту, молоко, варенье, яйца…

Шел Успенский пост. Лена тут же перебрала продукты и выложила обратно яйца, молоко, сало, тихо сказала:

— Спаси Господи, пост сейчас. Как живу-то? Бог не оставляет… С одной женщиной ходим Псалтирь читать по усопшим… Люди сколько-нибудь и заплатят. Да в храме подрабатываю. То хлеба дадут, то муки… Тем и живу.

— Этот ваш муж — мерз-завец! — гневно ходил по комнате Иван Потапович. В маленьком городке трудно скрыть, кто написал анонимку. — Убить его мало! Так подло поступил!

— Не стоит его осуждать, Иван Потапович… Он сделал благое дело. Теперь я могу открыто исповедовать Бога…

— А и впрямь она будто помешалась, — шептала Ивану Потаповичу в ночной тиши жена.

Заливались пением кузнечики в палисаднике, аромат цветущих флоксов стоял плотным облаком в их спальне с раскрытым настежь окном.

— Кто там знает, — громко ответил ей муж. — Кто там знает, кто помешался — она или мы все вместе взятые… Ты и сама вон… — он кивнул головой на пустой красный угол квартиры, — крестишься и постели крестишь, будто я не вижу…

…И теперь, стоя на берегу осеннего Днепра, он вернулся в те не слишком далекие годы, словно сбросил с себя несколько тяжелых шуб. Вместо протяжных гудков отходящего пассажирского катерка он слышал погустевший от одинокости голос Елены: «Христос воскресе, Иван Потапович! Сегодня Пасха — Христос воскрес!» Розовый платочек, желтые после поста щеки, синие потемневшие глаза… «Воистину воскресе! — так надо говорить?» — слышит он и свой голос, незнакомо радостный, молодой…

А тогда прибежала Соня — ее молодая соседка.

— Дяденька Иван! Елену Николаевну в психбольницу забирать сейчас приедут! А она двери никому не открывает…

Он побежал в тапках на босу ногу, наскоро накинув на себя тулуп.

— Ку-да ты, али сдурел совсем… — только и крикнула ему в дверях Наталья.

Шел снег, с горки каталась детвора, радуясь зимним каникулам. Он добежал до ее дома и постучал в окно первого этажа.

— Лена, это я, Иван Потапович… Уходи, мы с Натальей тебя спрячем…

В их угловой квартире по ночам Елена жгла свечи и всё кланялась, кланялась. Жена подсматривала и докладывала ему об этом, пока он ей не запретил. Иван Потапович позвонил сестре Елены в Воронеж и ждал, что будет дальше. Скоро приехала набожная, ласковая в речах сестра, Леночка разрыдалась на ее плече.

Она увезла Елену из их городка навсегда.

Иван Потапович писал ей письма аккурат раз в месяц. Елена отвечала пространно, но сдержанно, описывала погоду, делилась прочитанным в запрещенных советским гражданам религиозных книгах… А потом переписка оборвалась, Елена отвечать на письма перестала.

А теперь он знал, почему.

Уже глубокий вечер стоял на земле, когда Иван Потапович спустился к Днепру и по тропинке дошел до своего дома. Мороз пощипывал ноздри, сковывал пальцы ног. Одинокий хозяин нащупал в темноте выключатель, с наслаждением опустил ноги в жаркие овчинные тапки-бурки. Он полил набравший крошечные бутоны лимон, включил телевизор, потом выключил, волнуясь, сел к письменному столу и написал коротенькое письмо в воронежский ЗАГС: ему захотелось узнать, когда умерла Елена. В ту ночь снег покрыл бугорки и откосы города Н., мягко и плавно стукая по перегруженной им крыше…

Весь декабрь лимон цвел необыкновенно душистыми цветками. «Пять, семь, двенадцать» — считал Иван Потапович будущие плоды, но всякий раз сбивался со счета, так много их старалось цвести. По телевизору говорили о приближающемся Рождестве так заманчиво, что и он купил в магазине копченую курицу и бутылку шампанского. А в сочельник вечером вдруг оделся и пошел прогуляться. Гуляя, он прохаживался по городскому центру и смотрел на звезды. Ему вспомнились рождественские звезды его собственного детства, бабушка с ароматной свечой в руке, ставящая в соломку кутью в глиняной миске, Наталья в синем праздничном платье и их румяные дети, наряжающие елку к Новому году… Ему вдруг захотелось зайти в церковь, послушать пение хора — в этом храме в позапрошлой жизни пел его отец вместе с простой девочкой Надей. «Помяну их всех», — подумал Иван Потапович со светлой печалью и вошел в большой притвор. Всегда темный, притвор празднично мерцал от дрожащих свечей. Постояв немного там, подышав святостью, Иван Потапович почувствовал, что устал и захотел спать.

В почтовом ящике что-то белело. Он с трудом отомкнул заржавевшую дверцу и вытащил письмо. Не входя в квартиру, разорвал конверт и прочел аккуратный старческий почерк:

«Здравствуйте, многоуважаемый Иван Потапович!

Я — старейшая работница Воронежского ЗАГСа, давно на пенсии, и Елену знала еще девочкой. Леночка мне рассказывала о Вас, и поэтому я с радостью откликаюсь на Вашу просьбу. Вам я могу сообщить, что Елена здесь больше не живет. Она полностью изменила свою жизнь, у нее другое имя — она теперь матушка Макария. Где она находится, я не вправе Вам говорить. Думаю, и ей теперь не до нас.

Храни Вас Бог!

Мария Гавриловна Строкина».

Иван Потапович вышел на заснеженное крыльцо, снял шапку и с улыбкой и слезами благодарности Богу перекрестился на рождественские звезды.

Забытые (часть 1)>>

29.05.2026