Забытые (часть 1)

В провинциальном городке Н. открылась социальная столовая. В нее шли все, кто беден и одинок. Еще до революции в местечке родилась знаменитость — блистательная звезда сначала немого, а потом и звукового кино. Останки ее покоились на одном из престижных русских погостов в мачехе гениев — Москве. А память ее жила здесь, под столетними вязами старинных улиц. Каждый год мэр городка открывал в Н. областной кинофестиваль, посвященный памяти некогда несравненной Надежды Гурьевой. Участвовали в нем и молодые дарования, и именитые гости. Приезжали потомки актрисы из-за границы, так что мероприятие вполне соответствовало статусу международного. Портрет Гурьевой, чья улыбка некогда сводила с ума миллионы, возвышался над белоствольной рощей с огромного дирижабля, который парил в небе, согласно фантазии дизайнера — как в детстве героини. А полусельский дом культуры, переименованный в Центр искусств имени Гурьевой, принимал гостей. Так было каждый год, и ради этих трех дней год обывателей города делился на время «до» и «после» фестиваля. Первую его половину все жили ожиданием, другую — переживаниями воспоминаний.

Когда мэр во второй раз получил деньги из центра на проведение фестиваля, решил, что старая столовая для приема гостей никуда не годится. И тогда построили кафе — по последнему архитектурному стандарту, красивенькое, уютное. А чтобы не ударить лицом в грязь, решено было так: в период простоя — то есть все дни в году, кроме фестивальных, — в специальном зале кормить социально безнадежных. Это было в духе времени, и вся авторитетная комиссия поддержала мэра-благотворителя. Да и спонсор нашелся.

Бомжей в городке не было, а проживали только больные старухи и одинокие старики. Да еще за городской чертой возвышалось здание, именуемое в народе бастилией, — так что изредка в столовой появлялись освободившиеся осужденные, но не задерживались в здешних местах больше недели.

Иван Потапович Головня некогда слыл местной знаменитостью. Скажи ему лет тридцать назад, что он будет приходить в столовую для обездоленных, он посмеялся бы, а то и оскорбился. Да и год назад он рассердился бы и пошел от шутника стремительным шагом крепкого старика. А тут получилось вот что: полгода назад он овдовел и неожиданно для себя стал совершенно беспомощным.

Всю жизнь Иван Потапович был уверен, будто не любил свою Наталью. Теперь всё его одинокое существо пронзало острое чувство стыда за то, что он стеснялся ее желтых, как пожухлая соломка, волос, собранных в пучок, выпирающих из ступней косточек, узловатых вен на руках… Если он стоял с соседями у подъезда, то до боли под ложечкой хотел исчезнуть, едва мелькал белый треугольник ее косынки в ближайшем дворе.

Наталья во время обеда ходила доить корову. Она приносила ведро, накрытое белой марлей, в кухню и звала:

— Иванушка! Тепленькое пришло!

И тогда он поднимался из-за письменного стола, разминал затекшие колени, потягивался с хрустом, когда был молодой, с треском — когда постарел… Он выходил в кухню, как барин, выпивал кружку парного молока, отирал с уст голубоватую пенку и возвращался за свой стол, ни слова не говоря, не благодаря, не обращая внимания на жену… Она за долгие годы свыклась с таким обращением. Казалось, ей была мила его рассеянная неприветность. Повозившись на кухне, Наталья начинала петь какую-то нескончаемую песнь, а потом вдруг смолкала, вспомнив, что может помешать мужу…

Иван Потапович был поэтом. В его югославском полированном столе лежали красивыми ровными стопками поэмы. Еще полгода назад при живой жене он был уверен, что делает что-то значительное и настоящее. Ведь крупная форма дается далеко не всем поэтам, а ему казалось, что у него это получается хорошо.

Теперь он думал иначе. Его мутило от собственных поэм. Просыпаясь ночью, он задыхался от подпирающих к горлу строф и столбцов слов, ему казалось, что они его давят и высасывают из него жизнь… Он понимал, что не написал ни одного стоящего стихотворения о своей несчастной душе. И знал, что уже его не напишет.

Теперь он думал только о ней — о той, которую не любил, не берег, не привечал. Он как-то не заметил, что выросли дети и уехали. Жена вечно их стращала, чтобы не мешали отцу творить, отгоняла от его стола, учила говорить шепотом. Да видел ли он их, замечал ли?..

Однажды Наталья не пришла, не принесла ему молочка, и он сначала раздраженно, потом взволнованно высматривал ее в окно. Но беленький треугольничек косынки так и не появлялся из-за соседних домов, и стальной туман сумерек с постепенной быстротой наполнял городишко… И эти сумерки, желтые двухэтажные дома в них, бледно-свинцовое небо, притихшие в палисаднике куры — вдруг навеяли такую непосильную тоску-тревогу, что хотелось стонать и не верить в свое существование…

Приходя в социальную столовую, он каждый раз вспоминал обеденное позвякивание чистого ведра, укутанного марлей, и жадно, как голодный младенец, хотел молока. Безучастно Иван Потапович ковырял вилкой умело приготовленную котлету в сероватых хлопьях вермишели. Он смотрел туда, где виделись ему розовые руки с набухшими жилками, покрытые каплями теплого молока. Эти некрасивые руки всегда пахли земляничным мылом, и теперь хотелось прижать их к сердцу и погладить щекой…

Так тосковал старик, потихоньку идя в столовую, потом — обратно домой. Сама ходьба его немного отрывала от мыслей одинокого тоскующего существованья. Он был нелюдим: те, с кем в молодости ходил на танцплощадку, потом в литобъединение, или умерли, или перестали его интересовать, да и он уже не считал себя человеком интересным и привлекательным.

В тот день, проходя по городку, он встретил мэра, который вежливо ему поклонился и похвалил погоду. Осень неуверенно отступала. Ее мягкие золотые листья морозцы уже превращали в жестяные, и было странно слышать их звук, словно царапающий твердую землю. В воздухе стояла та морозная сухость, что наступает обыкновенно перед первым снегопадом. Тишь — ни ветерка, листья не шелохнутся, небо не дрогнет тенью от набегающей тучи. Мороз и — солнце… Правда, редкое.

Иван Потапович вошел в столовую, снял пальто и направился к теплому от кухонного пара прилавку. За столик к нему подсел Петя Баранов. С ним Иван Потапович не разговаривал несколько лет. И было за что ему презирать этого маленького лысого человека. А тут вдруг первым заговорил:

— Плохо одному, да… Вот, таскаюсь в столовую, да… А была бы жива Наталья — так… — и махнул рукой: что, мол, тут говорить?..

— А ты знаешь, Потапыч, что моей Елены больше нет?

Иван Потапович продолжал теребить вилкой котлету.

— Хожу в церковь, поминаю, — прослезился Петя. — Обижал я ее, ох, обижал… Только Бог один знает, как я ее обидел… Разведенные мы, но всё одно — знаешь, как больно вот здесь, — он подавил себя в грудь. — Ах, Потапыч, как больно…

— Вот и иди в церковь, — спокойно ответил ему Иван Потапович. — Там и кайся, авось, попы тебя простят, — он уверенно поднялся, поправил стул и вилку в тарелке, взял пальто с вешалки и, на ходу одеваясь дрожащими руками, покинул зал.

Он не пошел к своему холодному пустому дому, а, как молодой, словно вырвался на залитый ярким осенним солнцем берег Днепра сквозь зеленые еще кусты жимолости. Там он уютно стоял, привычно провожал взглядом катер, наблюдал одиноких рыбаков у причала. «Ах ты, забытая моя… Да как же я смог забыть тебя», — повторял он вслух, не стыдясь. То, что за полгода после смерти жены он ни разу не вспомнил о Елене, его поразило больше, чем сообщенная Петром новость о ее смерти.

Продолжение следует…

22.05.2026