Под небом — монахи

Писать о монашестве — это всё равно что писать научный труд о драгоценных камнях: тут нужны и знания, и безупречный вкус. А посему эти заметки — о людях. Которые живы и которых мне дано счастье знать.

Богатыри земель православных

Более пятнадцати лет назад я была ослеплена красотами монастыря. И меня тянуло туда с невероятной силой. В этом было немало от литературной влюбленности в эстетику церковной культуры, тяга ко всему таинственному, великому, недосягаемому.

Первое впечатление — монахи-богатыри Свято-Данилова монастыря в Москве, этакие ильи муромцы, воины Христовы. С трудом открываю тяжелую дверь — проваливаюсь в громадье впечатлений: раскаты хора, широкие спины, окладистые бороды. Будто только с небесной брани вернулись в свои великие храмы и тихие кельи духовные ратники. И стало так мирно внутри, спокойно: за себя, за народ русский, за мир спокойно.

Когда есть ответы

Другой тип монаха, который мне посчастливилось узнать, — ученого, какими были древние монахи первых веков христианства, окончившие академии, философы, полиглоты, ораторы, преподнесшие в дар Церкви свое красноречие, любомудрие, разносторонние знания. Таков мой духовник, отец N. К нему меня, тогда еще студентку филфака, пишущую о Гоголе и открывшую для себя Гоголя — странника, друга оптинских старцев, мечтавшего уйти в монастырь, — отправила научный руководитель: «Сходите, попросите книги, может, что-то посоветует по дальнейшей работе».

В то время я почему-то была уверена, что простым смертным нельзя заходить на территорию храма, а монастыря — тем паче. Со страхом и трепетом (о, это неповторимое время религиозной весны, святое неофитство с его простотой и застенчивостью мыслей, поступков, поведения!) я подходила к храму. Ко мне вышел еще молодой монах, пряча добрую усмешку, терпеливо выслушал мою восторженную речь и на просьбу дать мне такую книгу, «чтобы там всё было о христианстве сразу», вынес Добротолюбие на славянском языке: «Вот в этой книге всё найдете. А будут вопросы — обращайтесь». Когда тяжелая черная книга, потрепанная, зачитанная (популярная значит!) оказалась в моих руках, мне хотелось побыстрее скрыться. По спине текла струйка, во рту пересохло: я впервые разговаривала вот так, запросто, с живым монахом.

Дома, устроившись за письменным столом, книгу эту я собралась законспектировать, чтобы в будущем легче было «опираться на ключевые места». Склонилась над пожелтевшей страницей и обмерла — поняла, что ничего здесь не понимаю, ни строчки.

Вот с тех пор уже почти семнадцать лет несу я свои вопросы к бедному отцу N. Научные, житейские — разные. И всегда получаю не готовые ответы, а приглашения к размышлению; не императивы, а советы; не школярские назидания, а разъяснения. И Богу слава, что есть он — такой живой монах, человек, батюшка, друг и наставник.

«Сердце монаха постоянно в горении от присутствия Божия, и всегда монах ищет протянутую к нему руку, знает, что будет спасен», — говорит он о монашестве. А мы спасаемся молитвами этих людей, их участием в нашей жизни, их чутким водительством. Их любовью.

Двое нас

Случалось ли вам встретить своего двойника, полностью идентичного внешне? Человека одной души, одного сердца встретить проще. А вот свое отражение в другом — это редкая удача.

Однажды во время своего неофитства я посетила большой женский монастырь, славную, великую обитель. Приехала, как и тысячи, паломницей-просительницей. К естественному волнению (новое место, люди, не очень понятно, как себя вести) добавилось беспокойство, вызванное реакцией на меня окружающих. Уже в воротах на меня стали озираться монашенки, трудницы. С любопытством перешептываясь, загадочно улыбаясь, некоторые просто останавливались и на мое смущенное «Здравствуйте» приветливо кивали, продолжая меня разглядывать.

Окончательно растерявшись, я вошла в сторожку. Там сестра, регистрирующая приезжих, тоже не без удивления (я уже стала к этому привыкать) расспросила, кто я, откуда родом и есть ли у меня сестра. Ответила я утвердительно — сестра есть. И, кажется, моя родственница ее заинтересовала больше, чем я. На мое: «А что такое?» Она ответила: «Простите, да Вы сами увидите».

Увидела после чтения Шестопсалмия. В храме начали зажигать свечи, я подняла глаза: прямо на меня шла я. Я-монахиня. Колени мои задрожали, ноги подкосились. Я села на лавочку, испугавшись, что сейчас упаду в обморок. Вот почему такая была реакция на меня здешних сестер! Монахиня N — мой двойник. Она меня заметила, чуть улыбнулась — и быстро вышла на улицу.

На следующий день мы, конечно, пообщались. Не без смущения и волнения задавала я ей вопросы, она отвечала с улыбкой, поправляя очки (о, даже очки у нас тогда были одинаковые). Оказалось, что она медик по образованию, ее имя и специальность были те же, что у моей родной сестры в миру. Это было непередаваемо: разговаривать с собой. На прощание она предложила: «Оставайся. Будем вместе спасаться. Мы ведь уже как сестры». Но на тот момент меня пронзила мысль, что для меня вакантного места в монастыре больше нет. Оно занято. Мною.

Я приезжала в ту обитель не один раз и на разные сроки. Ко мне привыкли, вопросов не задавали. И я не спрашивала про сестру N. — не хотелось ее тревожить, лишний раз отвлекать от трудов праведных. Своя у нее жизнь. Иная.

Потому что — навсегда

Мечты о монашестве, наверное, можно сравнить с попытками самоубийства. Решаешься — и не можешь решиться. Помнится, Иммануил Кант говорил (разумеется, в определенном контексте), что самоубийство — предельно личностное решение свободного разумного существа.

Как-то одна монахиня, указывая на висевшую на дверце шкафа приготовленную для нее мантию, заметила мне: «Вон, будто гроб висит. Потому что это навсегда». Причем на ее лице в этот момент была такая невысказанная радость, что мне невольно подумалось: «Разве может нормальный человек радоваться своему гробу?» Только спустя годы я поняла, что и радоваться эти люди умеют по-своему, и тому, что для нас, обывателей, может казаться из ряда вон.

В ожидании

В рождественские дни память всегда уносит меня в небольшой женский монастырь. На клиросе тесно, радостно. Всенощная! Сердце замирает в ожидании любимых произведений: от пророческого торжественного «С нами Бог!» до народного тихого «Эта ночь святая…».

Великий День Рождения продолжается угощением: огромная фаршированная рыба, пар от картошки, обмен мандаринами и шоколадками. Даже самые старенькие монахини смущенно улыбаются. Как девочки. Вечные, трогательные невесты.

На часах давно перевалило за 2, и добираться домой нереально. Да и куда идти в такую ночь? Всё — здесь. Он — здесь. И сестра N. предлагает переночевать в ее келье. На мои сомнения — «а сама как?» — отмахивается: «Мне здесь место найдется, отдыхай».

Проснуться в келье… Морозный лучик несмело скребется в окно. Свет лампады. Такая ночь стоит тысячи ночей, всей жизни. Сестра N. заглядывает, улыбаясь: «Ну, как спалось?» Ее одежда испачкана мукой, потому что эту ночь она спала на мешках в какой-то каморке.

Чай с лимоном и сладостями пробуждает от полусна.

А потом — легкий скрип снега… или это шелест крыльев? Я и сейчас слышу этот шепот-шелест, переходящий в тихое светлое пение: «Вы пойдите, посмотрите на великое смиренье…»

25.09.2026