История молодого парня Артема

Артем Волчёк встречает нас в цеху. Просит подождать — сепарирование молока прерывать нельзя. В этом процессе есть что-то от его настоящей жизни: как очищается «белое золото», так молодой житель подворья освобождается здесь от грязи, которую он, сборщик обуви по профессии, нацеплял на свои подошвы...

— Накуролесил по пьянке. Два велосипеда украл. За первый получил 240 часов исправительных работ, за второй — полгода химии. Я ж сирота, детдомовский, — оправдывается он, рассказывая в перерыве свою историю. — После школы-интерната окончил МГПТК легкой промышленности. Работал на частном иностранном предприятии, собирал обувь для российской армии. Редко, но делали даже женские сапожки…

Квартиру в Минске Артем обменял на дом в Клецке. Не на трезвую голову.

— Жалел потом, что так с жильем получилось. Молодым был, глупым. Тетя, сестра мамы, увидела, как неправильно я жил, посоветовала обратиться на подворье. И вот с 2016 года я здесь. Мне было двадцать два, когда сюда приехал, чтобы исправиться и вернуться к обычной жизни нормальным человеком.

Артем рассуждает, что «нормального человека» он в себе погубил еще в подростковом возрасте. Тетя нашла его в девятом классе. «Хоть кто-то объявился. Только воспитывать было уже поздно», — заключает он.

Монастырь не стал для него открытием — в школу-интернат приезжала верующая молодежь, забирала детей на службу. Артем любил такие выезды. Поэтому, когда тетя сказала про подворье, приехал в монастырскую деревню, как к себе домой.

— Начинал с общих послушаний: на свечном производстве, в иконной мастерской, на ферме. Восемь лет тружусь на молочке — делаю сыры, творог. Чувствую себя нужным. Сам очень люблю нашу продукцию. Я во многом хочу поменяться, — сдавленный голос Артема звучит выше. — Когда приезжаю к тете, она говорит, что я становлюсь другим. У меня теперь новый круг общения, порядочный.

Были моменты, когда хотелось всё бросить и уехать. Дьявол искушал, пытался выгнать с подворья. Я старался ломать рога черту, молился по своим силам.

Раз в год мой собеседник приезжает в свой новый дом в Клецке, убирает участок. Но остаться там пока не решается.

— Осознаю всё, встану на ноги — тогда. Не готов еще.

Артем ерзает на лавке, пытается соскочить с места, где сидит, с темы, к которой неизбежно близится разговор — о матери. Вкуса ее молока он не узнал, сразу оказавшись в доме ребенка.

Он ее так и не увидел — от мамы не осталось ни фотографий, ни воспоминаний. Из фрагментов соседских рассказов Артем собрал историю о женщине, которая его родила.

— Я приехал заселяться в квартиру, где она жила и которую продала за 200 долларов в 1990-е годы. Поменяла жилье на пару новых тряпок… Что она в жизни видела? Ей было шестнадцать, когда появился я. Интернат отсудил квартиру, жилье перешло мне по наследству. Я въехал туда после школы и стал собирать сведения.

Сын хотел найти хотя бы снимок матери, но оказалось, она не любила фотографироваться. И Артем также пытается увернуться от камеры.

брат артем

— Вот сейчас ее гены в себе открыл: тоже не люблю фоткаться. Хоть что-то от нее осталось, — радуется подворский брат сходству с невстреченной мамой. — По документам она умерла от пневмонии, а знакомые говорили, что ее убили за долги.

Самое главное, я нашел, где она похоронена — в Михановичах. Думал, смогу хоть к ней на могилу приезжать…

Но и это утешение у молодого человека отняли. Копатели сровняли вместе с надгробным распятием последний след его матери.

— Могилку прибрал. Новый крест деревянный поставил. Приехал с мастерами, чтобы заказать оградку, и увидел: к маме подхоронили другого человека, а крест убрали. Только молиться остается за нее… — Артем говорит об утрате последнего материнского пристанища так, будто знал маму всю жизнь.

Взгляд подворского брата блуждает, ищет зрительную опору. Так он совсем недавно пытался зацепиться за вещи, которые могли еще хранить земное присутствие родных людей.

— Отец? Его, можно сказать, и не было. Просто сделал меня. Знакомые помогли мне найти моего биологического родителя, но ему неинтересно было обо мне слушать — своя жизнь. Он просто закрыл дверь.

Мягкий голос отвергнутого сына меняется на глухой, почти сухой. В роддоме его оставила юная женщина, а калиткой хлопнул перед ним взрослый мужчина.

Молодой человек молчит, а потом несколько раз повторяет: «Я их не осуждаю».

— Господь умел прощать, и я прощаю. Маму не виню за ее неблагополучный образ жизни. Наоборот, мне ее даже жалко. Молодая, глупая была. Да и время все переживали тяжелое. Люблю ее и благодарен, что мама подарила мне жизнь.

Я благодарен монастырю, что до сих пор живой. Тут случилось мое второе рождение. Иначе или помер бы, или спился бы, или в тюрьме сидел бы. Многих друзей интернатовских похоронил — наркотики, алкоголь. А мне повезло. Ни о чем не жалею. Здесь у меня вторая семья. Сестры, братья — как родные.

молодой парень

— А как же тетя? — спрашиваю я.

Артем откашливается, будто подавляет слова, которые просятся наружу, и вдруг признается:

— Тетя мне неродная. Ирина Цыгельникова служит в патронажной службе монастыря, досматривает одиноких стариков.

Воспитанники детских домов иногда придумывают себе родственников — им важно, чтобы их кто-то ждал за стенами интерната.

— Я знаю, что у мамы был брат. Так хотел, чтобы у меня был дядя… — затихает мой собеседник, опустив глаза.

Дяди у Артема нет. Зато есть названая тетя, которую он уже считает своей мамой. И это не выдумка. Молодой человек чувствует материнскую заботу Ирины Ивановны.

— Когда отдыхал в военно-патриотическом лагере, познакомился с ее сыном Лешей. Потом они приехали ко мне в интернат, я был счастлив. Мы подружились, — улыбается Артем жизнерадостной улыбкой.

Сегодня «молочник» мечтает о своем очаге.

— Думаю об этом всё чаще, но переживаю, чтобы не пойти по стопам матери. Боюсь больше всего на свете, чтобы моя судьба не аукнулась моим детям. Надеюсь, с Божией помощью создам нормальную семью, — верит Артем.

Он смотрит на силуэт Богородицы в бронзе, что украшает территорию возле храма. За годы жизни на подворье он понял, что под Покровом Божией Матери на свете не один.

— Люблю образ «Неувядаемый Цвет». Икона стояла в моей келье, когда я приехал на подворье. В монастыре я обрел материнскую любовь. Она передается от матушек, от тети, от Царицы Небесной. Цветет и не увядает.

артем у скульптурной композиции