Воспоминания о прекрасном человеке и учителе

«Вся его жизнь была пронизана любовью к живописи и великим трудом, потому что каждый холст Володя пропускал сквозь душу, был честен и бескомпромиссен в работе, — рассказывает жена художника Владимира Ткаченко Елена. — Все его этюды — волшебны, потому что это окна в жизнь. Перед каждым из них можно долго сидеть, рассматривать и находить что-то новое».

Владимир Александрович отошел ко Господу 1 февраля 2026 года. Сегодня, на сороковой день по его преставлении, родные и ученики делятся воспоминаниями о нем.

— Мой мир с самого раннего детства, сколько я себя помню, был создан руками отца. Еще дошкольником я играл среди его картин, часами смотрел, как он пишет, и, что уж тут таить, баловался и отвлекал его. Мы вместе читали церковнославянский текст молитвы на листке, приколотом к дощатой стене: отец как раз писал такой натюрморт. Фактурная живопись, наполненная драгоценными прожилками, окружала меня задолго до того, как я занялся рисунком всерьез, была привычной частью жизненной среды. Теперь, когда отец покинул нас, я вспоминаю его рассказы и пытаюсь осознать, кого именно потерял.

цветок картина

Любовь к искусству папе с детства прививал его отец, мой дедушка. Александр Васильевич был геодезистом, картографом, человеком, не чуждым рисунка, ценил и понимал живопись. Он обращал внимание сына на окружающую природу с самого раннего возраста, на ритмы древесных крон, оттенки зелени, эффекты солнечного света на снегу, воспитывал художественный вкус. В пятом классе папа поступил в художественную школу.

Отец с улыбкой вспоминал, что со своими одноклассниками по художественной школе он потом пересекался всю жизнь. Кто-то стал архитектором, кто-то — дизайнером или ремесленником, но жизненные пути пролегали рядом.

По велению сердца путь отца шел к живописи. Школа располагалась напротив художественного музея, и тот стал для папы буквально вторым домом. На перемене перебежать через дорогу, чтобы посмотреть классиков, было привычным делом. По воскресеньям папа часами ходил по залам, наслаждаясь классицистами, напитываясь живописью, или ехал на природу с коробкой красок и папкой, на этюды. Позже, в старших классах, он особенно полюбил импрессионистов, их свободу и честность. Уже в институте — венецианцев, за глубокий сложный колорит. Вкусы менялись, но всегда оставались в русле большого реализма. Любовь к русским художникам никогда не оставляла его: Суриков, Ге, Иванов, Врубель и многие другие стали ориентирами на пути в искусство, и в поздние годы отец ценил их так же, как и в юности. «Сравнивать себя нужно с великими, — учил он. — И со смирением признавать свою малость».

Из всех жанров живописи, которыми отец увлекался (а он писал и точные в своем психологизме портреты, и натюрморты, и фигуративные композиции, посвященные горькой человеческой судьбе, драматичные и суровые), более всего его манил пейзаж. Удивительным образом его тянуло к самым сложным задачам: мимолетные вечерние и утренние состояния, выпавшая роса, лежащие на земле тени и блики солнца, пробившиеся сквозь листву…

Он был влюблен в белорусские просторы, объехал в поисках мотивов практически всю Беларусь: от Гродненщины до Поднепровья, от Полесья до Браславских озер. Работал каждое лето, зачарованный природой. Взбирающиеся по крутым склонам холмов можжевельники и сосны, внезапно открывшиеся водные просторы, широкие поля и глубокие лощины, на дне которых зеркально сверкает маленькое озерцо, нашли свое воплощение на сотнях папиных этюдов. Но однажды он оказался под Минском, как раз недалеко от родины его мамы, и почувствовал, что в этих местах, памятных с детства, даже пыль другая. Запах трав кружил голову, и простые равнинные ландшафты показались ему самыми родными.

Да, отца всегда трогали деревенские виды. Но его излюбленным мотивом стал лес: чаща, устилающие землю папоротники и лишайники, молодая поросль и замшелые стволы с сухими ветвями, наслоения листвы и хвои с прорывающимися осколками неба… Папа смело брался за эти сложнейшие пейзажи, не страшась трудностей. Каждый его этюд был композиционно выстроен, выверен и вполне завершен.

Некоторые его натурные работы погружают в оторопь: это зачастую метровые холсты. Два таких холста он носил в лес, к месту, где работал, за пять километров: один — для работы в первой половине дня, второй писал с этой же точки ближе к вечеру. У меня нет другого слова для описания его страсти к живописи: он был настоящим подвижником.

полевые цветы

Папа обязательно «прятал» в переплетении ветвей, в зарослях трав или среди замшелых валунов кого-то живого: бабочку, белку, ящерку, птицу в листве. Эта тихая, незаметная жизнь — не главный герой картины, а просто ее обитатель — выдавала папино жизнелюбие. Он часто обращал наше внимание на то, что от внимания взрослых эти жители его картин зачастую оставались скрыты. И только дети всегда сразу находили белочку в листве.

Крестили отца еще в детстве, но сознательный интерес к Православию проснулся в нем позже, во время учебы в институте. Вера была частью русской культуры и естественным образом проявлялась в его творчестве: на ранних этюдах — полуразрушенная часовня, окруженная старыми столетними крестами, деревенская церквушка…

Когда мама поступала в институт, он очень волновался, но, чтобы не мешать и не отвлекать ее, уехал на этюды в Россию, в Истру, писать Новый Иерусалим, так он утишал свое беспокойство — живописью и молитвой. Позже писал и московские храмы, и многие церкви Беларуси. Всю жизнь отец занимался только светской живописью, но и в ней отражалась его вера, например, огоньком свечи перед иконой…

Преподаванием папа занялся рано, едва окончив институт. Сначала сам пришел в изостудию на Тракторном как ученик. Тогда там вел занятия Анатолий Васильевич Барановский — увлеченный молодой преподаватель. В то время, когда искусство всё больше склонялось к «суровому стилю», Барановский говорил о гармонии и колорите, о тончайших валёрах, учил настоящей живописи, предлагая сложные упражнения с ограниченной палитрой, работая рядом со своими учениками. Позже, когда Анатолий Васильевич ушел, в изостудии сменилось несколько преподавателей из числа его учеников, но только отец задержался, сначала работая временно, по совместительству, а потом, с 1979 года, постоянно. Ему понравилась возможность самому писать в этом огромном помещении и ни от кого не зависеть.

Он не искал денег или славы, но находил радость и черпал силы в живописи и щедро делился своими знаниями с учениками. Ученики брали то, что им было нужно, в меру своих устремлений, а отец расстраивался, если они не становились настоящими живописцами и колористами или вообще уходили в другие виды искусства. Только много позже, уже в недавние годы, папа сменил свою бескомпромиссность на более мудрый подход. С усмешкой и самоиронией вспоминал, как винил всякий раз себя за какие-то промахи, считал это собственным провалом, когда ученик уходил из станковой живописи или вообще из искусства.

художник у полотна

Впрочем, многие его ученики сохранили в себе и тягу к живописи, и любовь к гармонии и стали профессиональными живописцами. Это его след на земле, как и его живописное наследие, заполненная его работами студия, в которой теперь тружусь я. И теперь, когда я стою перед папиной живописью, с любовью пропущенной через сердце, перед множеством знакомых холстов, когда я вновь, как в детстве, в этом мире, созданном его руками, — мне кажется, что он по-прежнему со мной.

Андрей Ткаченко, сын, художник

— 1 февраля 2026 года горе навалилось и накрыло нас с сыном. Еще утром Володя — жив, на занятиях в студии. Но до дома не дошел — сердце. И жизнь моя, кажется, останавливается. 1 февраля — это и день нашей свадьбы. Мы как раз утром поздравили друг друга. Это было счастье: далекий 1975 год, впереди — целая жизнь, когда ожидания, надежды, мечты — сбываются, когда мысли светлы, а жажда творчества неиссякаема, потому что молодость, сила, красота — это всё в нас. Я никогда не могла и подумать, что именно в этот день оборвется его жизнь.

художник за работой

А было всё красиво и как будто вчера. Еще ничего не умеющей девочкой я пришла заниматься в студию ДК МТЗ. Там мы и познакомились с Володей. Он уже был мастером. История оказалась длиною в жизнь. И в этой жизни — такой, как теперь кажется, короткой — уместилось так много воспоминаний, событий, которые вспыхивают в душе теплыми огоньками памяти. Это моя история и мое личное счастье и горе.

А человеком он был — созданным для живописи. Рисовал с детства. По его рассказам, летом в пятом классе уходил на этюды на целый день в парк. Писал всё: деревья, воду, небо, цветы. Жил этим. И каждое лето для него было наполнено радостью общения с живой природой, а к осени — охапки новых работ. И вся его дальнейшая жизнь была пронизана этой любовью к живописи и великим трудом, потому что каждый холст Володя пропускал сквозь душу, был честен и бескомпромиссен в работе. Он был большим тружеником — каждую работу доводил до совершенства. Иногда я думала: «Ну что еще он там видит незаконченного?» Но вот он тронул холст мазочками в нужных местах — и тот действительно начинает светиться.

Я не знаю точно, какое количество работ сделано Владимиром, — оно огромно, и это наша самая большая ценность, которую мы сохраним, наше наследие.

А вот его память, я считаю, была уникальна. При таком количестве полотен он помнил, где, в каком году был написан тот или иной этюд и даже какого числа! Он любил перечислять, сколько у него этюдов с бабочками, с камнями, с цветами, с рожью или с лесом — и это за все годы!

Он обожал писать лес, заросли деревьев и небеса. Да он всё любил писать и везде находил мотив! И все его этюды — волшебны, потому что это окна в жизнь. Перед каждым из них можно долго сидеть, рассматривать и находить что-то новое.

До сих пор не верю, что мы с сыном потеряли его. Но нет, я думаю, пока мы живы — он с нами, в нас. Я разговариваю с ним, слышу его голос и знаю, что он сейчас скажет. Каждое слово знаю, потому что и в жизни было так: еще ничего не произнесено, а я уже знаю, какая фраза сейчас прозвучит. Не объяснить и не вернуть. Горько. Молюсь…

Так же безусловно, как Володя любил живопись, он любил нас. Это была такая огромная любовь, которую не нужно объяснять. Навсегда. Чисто, искренне и преданно. Я думаю, в этой жизни у него были три главных любви: вера, живопись, семья. Наверное, это счастье — он писал до последнего дня, писал, потому что не писать не мог, и даже когда плохо чувствовал себя, всё равно работал. Не на продажу — он никогда не создавал свои холсты, чтобы продавать их. Потому что это его душа. А душу не продают.

Еще хочу вспомнить о Браславских озерах. Слободка — это наша отдельная жизнь. Весь год мы ждали лета. Он запоем писал лес, поля… Это когда был еще полон сил. В последние годы работал уже больше рядом с домом.

художник

Пленэр — это особая жизнь художника. На Браславских озерах он писал с юности: сначала в гостях у друзей, потом у нас появился свой домик. Володя так любил этот край! Он исписал всю Слободку, чуть ли не каждый уголок. Его все знали, звали дядей Володей, с каждым он поговорит приветливо… Конечно, за эти годы Слободка опустела, многих старых друзей уже нет, но там по-прежнему знали дядю Володю — фигуру с тяжеленным рюкзаком, набитым красками, идущую «на мотив»…

Больно вспоминать, но я хочу всё сохранить в своей душе — всё! Это моя и его жизнь, наша общая пройденная дорога.

Елена Ткаченко, жена, художница

портрет девушки

— Владимир Александрович Ткаченко в течение 1970-х годов преподавал в художественной школе № 1. В эту школу, в класс Ткаченко, я поступил в одиннадцатилетнем возрасте, летом 1975 года. С тех пор Владимир Александрович был для меня учителем, старшим другом, самым внимательным и авторитетным критиком. Пятьдесят лет нашего общения — бесценный подарок судьбы.

Владимир Александрович казался человеком из какой-то другой, не нашей, среды: молодой человек (26 лет) борцовского сложения, с темными кудрями, мушкетерскими усами (тогда еще без бороды), темно-карие глаза, внимательный и цепкий взгляд художника, могучие плечи, сильные руки. Позже мы узнали, что в юности он занимался борьбой, что у него в мастерской всегда были под рукой тяжеленные гири… И эта борцовская хватка отпечаталась не только на его внешнем облике, но и на характере, на способности бороться за свой путь и преодолевать трудности.

Наполненный жизненной силой и творческим огоньком, Ткаченко своим обликом, своим обаянием и энтузиазмом увлекал нас в огромный мир живописи. На его занятиях отсутствовали скука и обыденность. Наш натюрмортный фонд сильно отличался от обычного школьного — кувшин, яблоко, чашечка. Наши предметы, всегда колоритные, редкие, помогали переключиться от обыденности, перейти в регистр творчества и красоты.

Нормой на уроках была атмосфера собранности, уважительного отношения к работе. Не приветствовались болтовня и шуточки, не допускались грубые выражения. Кстати, за пятьдесят лет общения я, как и другие, ни разу не слышал от Владимира Александровича бранного слова.

Сам учитель отрабатывал урок с полной отдачей, переходя от одного ученика к другому, непрерывно объясняя, показывая и поправляя — и так по кругу.

Через много лет выяснилось, что учитель помнил работы учеников с феноменальной точностью. Помнил через много лет наши успехи и неудачи, о которых мы сами уже забывали.

Ткаченко писал ранние картины здесь же, в классе художественной школы. Просторные классы с высокими окнами позволяли браться за холсты больших размеров. Мы, учащиеся, видели некоторые работы мельком, случайно: натюрморты из диковинных предметов, этюды, принесенные с пленэра, и даже большие портреты в романтической манере, таинственные и атмосферные.

В один из дней учитель предложил задержаться после урока нескольким ученикам и просто, без особых комментариев, показал несколько холстов — пейзажи, выполненные в мастерской: один — с озерными далями в летней дымке, другой — с золотым закатным небом и темными силуэтами елей, опять же, над озером, и еще несколько картин. Мощная светоносная живопись, к которой можно руку протянуть и рассмотреть до мелочей. Такого мы не видели никогда! Мы еще не знали таких терминов, как текстура мазков, лессировка, свечение красочного слоя… Впечатления того дня помню до сих пор.

Вспоминаются и еще несколько историй. Как-то одна из учениц (Ира Андреева) в перерыве неловко оперлась на стол со стоящим на нем бюстом Сенеки. Огромный бюст потерял равновесие и с размаху грохнулся о паркет. Гром, осколки, тишина… И страх в воздухе. Девочка оцепенела — ни жива ни мертва. Видя ее растерянность, Владимир Александрович собрался, помолчал полминуты и утешительно улыбнулся: «Ничего, Ира, бывает. Я с этого начал свою учебу в институте…» И рассказал историю о гипсовой капители, разбитой им в первый день занятий. Напряжение было снято, страх прошел, а мы получили урок выдержки и милосердия.

Во Дворце культуры работал электрик Володя, он иногда мог злоупотребить алкоголем, но обладал добрым бесхитростным характером и был лишен высокомерия. Заглядывал в студию просто по-соседски. Владимир Александрович замечал, что у него было необыкновенное чутье на живопись. Иногда он спрашивал Володю о впечатлении от той или иной картины. Тот вдумчиво смотрел и делал потрясающе точные замечания. Тогда Ткаченко обращал наше внимание на то, как тонко могут воспринимать живопись простые люди. Вообще, художник подчеркнуто уважительно относился ко всем и не допускал высокомерия ни в себе, ни в других.

Иногда просматриваю школьные рисунки и удивляюсь, что всего за три-четыре сезона мы получили невероятно много: от детского рисования до вполне уверенного портрета. И понимаю, что учителю приходилось, образно говоря, тащить нас на своих плечах. Настойчиво, зажигательно, но бесконечно терпеливо и деликатно, по-родительски тепло в нас вкладывали не только знания и умения, но и душу.

Нужно ли было благодарить учителя за каждый день общения, за каждый урок? Конечно, да. Слышал ли он тогда от нас слова благодарности? Конечно, нет.

В огромном наследии Ткаченко есть пейзажи как величественные, эпичные, торжественно-возвышенные, так и мрачные, суровые. Есть и золотая осень, и буйно цветущие сады. Но мне кажется, что художник с особым азартом брался за самые неброские мотивы. И тут происходило настоящее волшебство. Самый невзрачный закуток непостижимым образом становился маленькой вселенной.

природа

Владимир Александрович считал, что его картины нужно смотреть долго. Стоя перед холстом, входишь в него далеко не сразу. Поверхностный взгляд, привыкший к мельканию ленты новостей, проскальзывает по картине, как по экрану мобильника. А нужно потратить какое-то усилие, чтобы остановиться и понемногу войти в эту вселенную. Тогда усилие окупается, картина начинает открываться, обступает зрителя; войдя в нее, уже не спешишь выйти.

Один из подарков от художника — он возвращает нам утраченное счастливое состояние, когда мы умели не спешить: читать толстые книги, слушать музыку больших форм, останавливаться надолго перед той или иной картиной, созерцать архитектуру и просто замирать перед открывшимся вдруг пейзажем.

Попробуем остановиться и перед картинами Владимира Ткаченко. Войдем в его сокровищницу и окажемся владельцами несметного богатства. Художник-бессребреник оставил нам самоцветные россыпи — даром.

Светлая память художнику, учителю, другу.

Дмитрий Бикашов, ученик, художник

художник задумался