Человек, который видел Свет (часть 1)

Владимир Ткаченко (30.10.1948 – 1.02.2026)

«Мой путь — это большая любовь к искусству, живописи, — говорил художник Владимир Ткаченко о деле своей жизни. — И в этом — мое спасение. В жизни всё меняется: друзья, близкие уходят, а любимое занятие остается, оно греет и является тем поплавком, который держит в этом мире».

Владимир Ткаченко работал в станковой живописи, в жанрах пейзажа, натюрморта, портрета. Когда смотришь на его картины, физически чувствуешь чистый прозрачный воздух, который бывает только в детстве, когда впереди — лето и каникулы в деревне. И сразу хочется вдохнуть полной грудью.

Корзина с ягодами, букет полевых цветов, осенний лес, цветущий луг, пахарь в поле, склонившаяся над оврагом береза — привычные для нас сюжеты, но можем ли мы в этом увидеть Свет? У Владимира Александровича получалось не только увидеть, но и показать другим.

Для него искусство было созвучно с созиданием мира. Он считал, что творческое начало есть в каждом человеке, и помогал его обнаружить своим ученикам в стенах студии изобразительного искусства во Дворце культуры Минского тракторного завода, где преподавал более 50 лет. Многие из них стали живописцами. Через его школу прошел каждый второй художник нашего монастыря — среди них Дмитрий Кунцевич, Стас и Елизавета Саманковы, Этан Ковалев, Федор Митичкин, Александр Трусковский.

Владимир Ткаченко упокоился 1 февраля 2026 года. На сороковой день по его преставлении близкие и ученики вспоминают о нем.

— Я пришел в студию живописи Владимира Александровича Ткаченко еще совсем пацаном, учеником художественной школы старших классов. Всё помещение было заполнено стульями, на которых размещались планшеты, за ними работали ученики; по стенам — сотни огромных полотен и маленьких картонок с этюдами художника; повсюду диковинные, старинные предметы — натюрмортный фонд. Среди всего этого, как Бог Саваоф, неспешно перемещался хозяин мастерской — Владимир Александрович. Подходя то к одному, то к другому ученику, он показывал, как видеть натуру, как передавать увиденное на холсте, бумаге.

Помню такой случай: писали мы натюрморт. Все постановки Владимир Александрович составлял очень трепетно, до мелочей продумывая каждую деталь. Мой товарищ ставил для себя, видимо, свои особенные задачи, будучи «вполне сформировавшимся автором». Тогда он увлекался французскими кубистами, старался соблюдать сдержанный колорит приглушенных тонов — темные краски создавали таинственность.

Ткаченко подозвал его и сказал, указывая на одно из окон, за рамой которого светилась лазурь неба, пылали осенние деревья на солнце, сверкал бликами окон старый заводской Минск: «Вот это окно я мыл совсем недавно, это (указывая на соседнее, где можно было наблюдать всё то же самое, но уже через задымление пыли) я мыл два года назад, а вот это (третье окно, в котором паволока былой жизнедеятельности еще более затрудняла проникновение света) не мыл уже больше пяти лет… Видишь, какая разница? А представь, что будет, если открыть эти окна…»

Множество детей и студентов бесконечно сменяли друг друга в студии изо дня в день. Казалось, занятия тут не прерываются. Переходя от одного ученика к другому, параллельно уточняя и поясняя поправки в работе, наставник делился любопытными историями о жизни старых мастеров, историческими справками разных периодов, вспоминал легенды античной Эллады… Самыми интригующими были поучительные новеллы из личных воспоминаний. Всегда ровным тоном, негромким голосом, с долей тонкого юмора Владимир Александрович порой эпатировал нас, юных и самоуверенных. Это запоминалось. Думаю, все такие «уроки» адресовались конкретным ребятам, были предостережением на многие годы вперед…

«Был у меня знакомый (слышали мы, штудируя очередную постановку) — хороший такой парень, любил рисовать. В одно время увлекся иконой, но продолжал курить, от выпивки никогда не отказывался, мог загулять. Так тянулось длительное время… Пока однажды его не нашли повесившимся в мастерской». Многого еще не понимая, мы часто смеялись над этими байками. Они и в самом деле могли быть очень потешными, но ощущение соседства гибели, связь судьбы с нравственным выбором становились прививкой, введенной в самую кровь души. 

Часто Владимир Александрович говорил о жизни с ее испытаниями, об учебе в институте как о «мясорубке», системе способной выхолащивать живое в человеке, личности, художнике. 

Мы приходили на занятия несколько раз в неделю. Поднимались по лестнице на верхний этаж и оказывались в особенном мире, где пузатые фолианты древних Псалтирей могли стопками лежать рядом с красноармейской каской, латунные шандалы на потертой парче оттеняли белизну гипсового бюста Пушкина. Часы с римским циферблатом, перламутровые чайники, гильзы расстрелянных патронов, стеклянные бутыли, медные тазы, коллекция позеленевших самоваров с тиснеными печатями, гербарии сухоцветов, подвешенные вниз «головой», сбитые щитом доски, напоминающие бабушкину избу, деревенские туески на ситцах и рушниках, телефонный аппарат с магнитофоном, океанические раковины, лист Священного Писания на церковнославянском… Разные эпохи — «срез культурных слоев», наше прошлое и настоящее можно было рассматривать здесь, как в фильмах Тарковского сквозь текущую воду реки.

Несколько лет ходил я сюда, чтобы подготовиться к поступлению в Академию искусств. Весной, когда майские вечера становились теплыми, утомленные после занятий, мы со знакомой шли пустыми ночными улицами домой, наматывая километры и рассуждая о чем-то важном…

Теперь я мало хожу пешком. Уже и забыл, когда в последний раз ездил на троллейбусе от одной конечной остановки до другой, да и просто на общественном транспорте. Возможно, и номера маршрутов сменились не раз за это время, а двери студии, старые и потертые, с расписанием занятий на листке, всё те же… Те же лабиринты бесконечных холстов живописи, которые можно было рассматривать, углубляясь слой за слоем в картину.

Сейчас я вожу в студию моих старших детей. Андрей Владимирович — сын Ткаченко-старшего — продолжает дело отца. Надеюсь, что мои младшие дети тоже смогут прийти сюда рисовать.

…В очередной раз мы зашли забрать детей после занятий. Я смотрю на ранние этюды Владимира Александровича, не могу отказать себе в этом удовольствии. Он позволяет мне копаться в загашниках — 1970-е: 1976, 1978 год, год моего рождения, более поздние работы, небольшие картонки — небо, земля, зелень травы в сумерках, дождь, дали, горизонт с сиреневой полосой заката… Красочное тесто щедрым слоем покрывает поверхность — целые годы, дни, часы жизни передо мной, иногда еле уловимые мгновения счастья, надежды, борьбы с холодом и отчаянием. Вот холст 2018… «Папа, папа, пошли!» — слышу нытье Варвары. Ей пять лет, и она хочет домой.

Владимир Александрович говорит со смешком в глазах: «Инфантилизм… Я беспечный мальчишка, ребенок, забавляющийся рисованием, которому уже за семьдесят лет, так и не повзрослел. Девочки — они сразу рождаются женщинами, а мужчины часто остаются детьми. Игрушки только разные. Я такой инфантильный ребенок — всю жизнь рисую. Ничем больше не занимаюсь. Мы начинали со школы, нас была группа единомышленников… Сам начинал в этой мастерской у Барановского Анатолия Васильевича». К слову, и я застал Барановского, профессора живописи, на кафедре монументального искусства. Он говорил нам: «Ее величество Живопись (при этом значительно краснел, начинал задыхаться), если Она соблаговолит, полюбит вас. А если не полюбит, то делайте что угодно — всё будет без толку!» Раньше я думал: «Преувеличивает, фигура речи…»

«Многих уже и нет в живых, — продолжает Владимир Александрович, — кто-то работал на продажу, увлекся "измами" (смотрит пристально в глаза), их хорошо покупали. После окончания института я участвовал в выставках, вступил в Союз художников, Национальная галерея стала приобретать мои картины. Думал, и дальше так будет, но что-то изменилось, и картины перестали брать. Тогда я подумал — буду просто писать, зачем мне продавать, порой это начинает обязывать: надо угождать покупателю, не обмануть его ожиданий… И мне стало легко, с тех пор так и пишу. Выставки помогают увидеть себя, сравнить изменения. Делал выставку недавно, хотел понять: что приобрел, куда двигаюсь».

Помню давнишнюю огромную экспозицию Владимира Александровича к юбилею — переходил от одной картины с валунами и колючками к другой, с березами и болотом, тучами и солнцем, от натюрморта к портрету, и всякий раз, как от давно забытого запаха, оживали впечатления и переживания моего детства, то, что наполняло мальчишку почти бессознательного возраста, которого я совсем уже не помнил, не знал, жив ли он, был ли он вообще, а он не умер, он ждал меня всё это время… Ветер, скользящий по травам, гвоздь в бревнах старого дома, мох на коре дерева, ослепительная рябь на озере — вся эта панорама срезонировала световой поток, состоящий из бесчисленных фотонов красок, который переполнил меня воспоминаниями, обрывками снов, я буквально растворился в нем.

После, выйдя на улицу с мчащимися автомобилями, грохотом трамвая и суматохой прохожих, я долго брел в немой тишине. Свет, который окружал меня, был ярче солнечного полдня…

Мне повезло: мои дети видели Человека, который всегда трудился, всю жизнь писал сам и преподавал искусство живописи другим. Возможно ли разделить две эти сферы деятельности в нем, каждая из которых требует всего себя? Как это можно сочетать одновременно?..

Это очень важно — встретить на своем пути того, кто видит Свет.

Дмитрий Кунцевич, ученик, руководитель мозаичной мастерской

Свято-Елисаветинского монастыря

— Я ходил в студию Владимира Ткаченко в 1993–1995 годы, во время учебы в лицее и перед поступлением в Академию искусств.

К сожалению, многое забыто с того времени, но его жизненная позиция, доброта, внимание, отсутствие ненужной дистанции между учеником и учителем, его честное отношение к делу, внутренний трепет, любовь к краске как материалу, цвету — всё это осталось внутри меня как настоящее и дающее свет.

Для человека важно доброе отношение и неформальный интерес к тому, что с ним происходит в жизни. Владимир Александрович после каникул всегда спрашивал: «Ну как лето прошло, получилось что-нибудь написать, позаниматься живописью?» Интересовался, что с ребятами из студии было дальше, как у них складывалась жизнь.

Отдельно благодарен ему за его общение с моим сыном Ильей. Во время учебы в академии Илья был на практике в Слободке, это Браславский район, где у Владимира Александровича был дом — летом он там работал и отдыхал. Илья приносил ему свои этюды, спрашивал совета. Поговорить с кем-то из старших про искусство, работу — это здорово для студента. Отчасти благодаря Ткаченко Илья полюбил Слободку, хотел туда снова вернуться.

Владимир Александрович в моей памяти в определенном смысле — это маяк, событие в моей жизни. Спасибо ему за это!

Александр Трусковский, ученик, руководитель стеклосувенирной мастерской

Свято-Елисаветинского монастыря

— Владимир Александрович останется в сердце как не просто выдающийся живописец, а человек, который посвятил искусству всю свою жизнь, который ревностно отстаивал академическую художественную школу, ее принципы и сам следовал им. Он был большим источником вдохновения для нас. Светлая память мастеру.

Этан Ковалев, ученик, художник мозаичной мастерской

Свято-Елисаветинского монастыря

— Владимир Александрович Ткаченко был художником, по-настоящему преданным живописи, чье творчество отличалось искренностью и глубиной. И вместе с тем для своих учеников он был внимательным педагогом и мудрым наставником. Он тонко чувствовал каждого ученика: умел вовремя поддержать, искренне похвалить, мягко направить, подсказать, где стоит доработать. Он щедро делился своими знаниями, учил видеть форму, чувствовать цвет, понимать композицию. Всегда повторял, как важно постоянно работать, не терять времени и относиться к делу серьезно. За каждого из нас он переживал, особенно в период поступления, и точно знал, на что каждому нужно обратить внимание: геометрия, живопись или портрет. Маленьким ученикам терпеливо объяснял основы: почему важно выстраивать форму, как работает цвет, как рождается композиция. Зимой, когда на улице было холодно, он заботился о нас по-отечески: предлагал теплые жилеты, угощал горячим чаем. От него невозможно было услышать резкое слово — о людях он говорил с уважением и добротой.

На занятиях Владимир Александрович часто рассказывал о жизни художников, о своем творческом пути. Он показывал свои картины и этюды, вспоминал, где и при каких обстоятельствах они были написаны. Особое место в его сердце занимала Беларусь — ее природа, свет, настроение. Эту любовь он передавал в каждой работе. Всегда внимательно следил за современным художественным миром, делился своими открытиями, рассказывал о новых именах, которые его заинтересовали и были ему близки по духу. До последнего продолжал писать, строил планы, задумывал новые произведения — в нем всегда жила энергия созидания. Открываешь дверь в студию — и сразу слышишь добрый голос Владимира Александровича: «А кто это там у нас пришел?» И в ответ — улыбка, ощущение тепла и радости и желание поскорее взять в руки кисть и краски и снова прикоснуться к холсту.

Татьяна Марченкова, ученица

Продолжение следует…

Подготовила Ольга Демидюк

Фотографии из личного архива семьи Ткаченко

11.03.2026