Усыновление — прекрасный и трудный путь

«Усыновленный ребенок — это всегда человек травмированный, ему требуется особое внимание. Ему важно знать, что он кому-то нужен, даже если с ним невыносимо тяжело», — делится Екатерина Буяк об опыте приемного родительства.

13 лет назад она стала вдовой. Проживая потерю, сожалела, что у них с мужем не было детей — их продолжения. А спустя время удочерила восьмилетнюю школьницу.

Как научиться жить после потери и как дать шанс на лучшую жизнь другому человеку — читайте в нашем материале.

Как пережить потерю

— Я выходила замуж в 25 лет. Когда муж умер, мне было 32 года, — рассказывает Екатерина. — У меня всегда было философское отношение к смерти как к части жизни. Но когда это касается конкретно тебя и того, кого ты любишь, очень трудно пережить.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что спустя время ты научишься жить с потерей, но спрячешь боль глубоко внутри. Как будто уложил ее в баночку, закатал, поставил в самый дальний угол погреба, заставил другими банками, и никто, кроме тебя, не знает, что она там есть… Ты ее намеренно прячешь, потому что человеку невыносимо жить с такой болью.

Иногда даже кажется, что уже и не больно — можешь спокойно говорить о случившемся. Но в какой-то момент что-то цепляет: какое-то слово, воспоминание — и понимаешь, как же тебе больно прямо сейчас.

Самая лучшая поддержка, когда проживаешь потерю — это, наверное, молчаливое присутствие. В такой момент все слова становятся пустыми, ничего не значащими. «Держись!», «Ты молодая, всё еще впереди», — это не помогает.

И если у тебя есть хотя бы один человек, который готов с тобой эту боль нести, это уже очень много. Ведь главное, чтобы просто кто-то был рядом — вместе с тобой помолчал или тебя выслушал.

Несмотря на то, что у меня близкие отношения с родными, они старались избегать этой темы. Делали вид, что ничего не произошло, а для меня это было очень больно. Ну как же так? Это же огромная часть меня, моей жизни!

 

Мне кажется, человек очень одинок в своем горе. По-настоящему сопереживать может только тот, кто сам пережил потерю.

Моя коллега, которая стала вдовой в 28 лет, рассказывала о своих ощущениях после потери мужа и этим очень мне помогла. И она, и я переживали что-то похожее.

Первые 40 дней окружающие еще помнят о твоем горе, сострадают, а потом говорят: «Ну, всё, давай, возвращайся к обычной жизни». А на самом деле именно в этот момент начинается самый трудный период. Как-то я проходила мимо кафе, а там был какой-то праздник. И у меня возник протест: как они могут!..

Обручальное кольцо не снимала года два-три. Казалось, что совершу предательство. Когда пришла устраиваться на работу и дали анкету, где нужно было указать семейное положение, растерялась. Я вдова, а там такого пункта нет. И для меня это было болезненно.

Становится легче

— Принятие потери близкого — это долгий путь, а не так, что в какой-то момент щелкнул рубильник, боль выключилась — и идешь дальше. Сначала тебя отпустило на один день, потом — на два-три, затем ты уже можешь жить с этим какое-то время. И очень медленно, постепенно, шаг за шагом проходишь этот процесс.

Во всех жизненных обстоятельствах человек сначала учится выживать, а потом жить. Не могу это объяснить, но ровно через год становится намного легче. Болеть не перестало, но ты уже иначе воспринимаешь потерю: можешь думать, анализировать, по-другому относиться к тому, что произошло.

Та моя коллега сказала, что единственный человек, который ее понимал в период проживания горя, — поэт Мария Петровых, и дала сборник ее стихов. А у меня была большая проблема: я не могла плакать — ком в горле стоял. И вот я ехала в метро, открыла эту книгу стихов и зарыдала. Плакала, читала и снова плакала. Никогда не любила поэзию, но Мария Петровых для меня — лучший поэт всех времен и народов. Это человек, который меня понимал, хоть ее уже нет в живых.

Одна на свете благодать —
Отдать себя, забыть, отдать
И уничтожиться бесследно.
Один на свете путь победный —
Жить как бегущая вода:
Светла, беспечна, молода,
Она теснит волну волною
И пребывает без труда
Всё той же и всегда иною,
Животворящею всегда.

Знакомство с мужем

— С мужем у нас была большая разница в возрасте — 21 год. Я работала продавцом в магазине в спальном районе, а он часто заходил за покупками. Так мы и познакомились, стали общаться. Я его называла по имени отчеству, и все знали, что у меня есть друг Александр Станиславович.

Когда перестала там работать, мы поддерживали связь. Общались довольно близко, могли гулять и болтать обо всем на свете и ни о чем, прекрасно проводили время, но на этом — всё. И так дружили года три…

 А потом я поняла, что хочу слышать его голос, хочу быть рядом с ним, даже если это продлится недолго.

Для меня он до сих пор — свет. Его умение любить и принять человека абсолютно таким, какой есть — это непостижимый космос. Я так не умею, но это то, на что опираюсь, потому что знаю, что так бывает. И сейчас мне это помогает в материнстве.

 

В браке у нас не было детей, и мне тогда еще пришла мысль об усыновлении ребенка. Муж не был к этому готов, но согласился, зная, что для меня это важно.

Я начала читать про опыт усыновителей, которые рассказывали об этом без прикрас и «розовых единорогов». Когда мужа не стало, на какое-то время эта тема отошла.

Принять бездетность

— В первый год после потери невозможно думать о своей судьбе. Но года через три я стала очень болезненно воспринимать отсутствие детей. В детях для меня всегда была жизнь: они плачут, смеются, превращают дом неизвестно во что, но это и есть настоящая жизнь.

Когда осталась одна, часто ездила к друзьям, у которых трое детей. После этих встреч садилась в автобус и чувствовала, как смертная тоска ложится на мои плечи и давит болью оттого, что у них есть что-то важное, чего нет у меня…

В какой-то момент я приняла свою бездетность, хотя прийти к этому было трудно. И только после этого смогла двигаться в направлении усыновления: записалась на курсы, стала собирать справки.

К этому времени после смерти Саши прошло уже больше десяти лет…

Психологи говорят, что твоя рана должна зажить, ты должен быть в ресурсе, потому что усыновленный ребенок — это всегда сильно травмированный человек, которому нужно особое внимание. Ты должен отдавать всего себя до последней капли, но надо, чтобы было что отдавать.

Мамой я стала только в 43 года. И когда в моей жизни появилась Николь, подумала: «Что ж я столько лет потеряла?», а потом поняла, что раньше и не могла — внутренне надо было до этого дозреть. Всё происходит в свою пору.

 

«Благодарю Бога за то, что дал такую возможность»

— В решении усыновить ребенка не все из окружения тебя поддерживают, но в какой-то момент ты «беременеешь» этой идеей. А коль уж «забеременел», то непременно «родишь». И не будешь слушать какие-то отговорки о «плохих» генах ребенка, если он из неблагополучной семьи.

Всю жизнь я была тихим, спокойным, незаметным человеком. Никто не знал, есть ли у меня своя точка зрения. Но еще на стадии сбора документов, когда нужно было объяснять, почему у меня получится, я проявила твердость — то, что мне было несвойственно. Трудность состояла в том, что нужно было доказать в суде, что я одна, будучи самозанятой, могу снимать квартиру и обеспечивать ребенка.

Еще до усыновления мне хотелось не читать истории приемного родительства на форумах, а найти усыновителей и поговорить с ними лично.

Позвонила трем мамам и очень благодарна каждой, потому что они честно рассказали о своей жизни, что избавило меня от иллюзий и подготовило к тому, что будет нелегко.

Я всегда делаю акцент на том, что усыновление — это прекрасный путь, но на этом пути может быть невыносимо тяжело. Как бы ты ни готовился, никогда не знаешь, каким этот опыт будет именно в твоей жизни.

Я не жду того, что обязательно воспитаю благополучного, успешного человека. Но, по крайней мере, буду к этому стремиться. И благодарю Бога за то, что Он мне дал такую возможность.

 

Травма покинутости

— Оказавшийся без родителей ребенок вряд ли сможет полностью исцелиться от травмы покинутости. Но мне хотелось бы верить, что с этим можно научиться жить. Даже если ребенок тебе доверяет и у него есть контакт с психологом, глубоко внутри остается боль, и психолог не всегда может к ней подобраться. Эта невысказанная боль разрывает его изнутри: ее нужно осознать и переварить, а ребенок сделать это сам не может. Поэтому такие дети часто уходят в агрессию, разрушают себя и других.

 

Николь не всегда может назвать причину своих эмоций. Она пожимает плечами и говорит: «Я не знаю». И мне кажется, что ее боль именно об этом — ее предали, оставили, бросили.

Девочка требует много внимания. Первый год я не могла работать, потому что она не хотела со мной расставаться ни на минуту.

Когда я удочерила Николь, она уже училась во втором классе, но психоэмоционально не соответствовала своему возрасту. Это трудно восполнять, но со временем ты видишь результаты и замечаешь огромную разницу между тем, как ребенок говорил и вел себя в начале нашего совместного пути, и тем, какой он сейчас. И осознание того, что всё не напрасно, очень помогает двигаться вперед.

 

Помощь специалиста

— Мне дали контакт тематического психолога, она много лет работала в детской деревне и знает, что происходит с такими детьми. Евгения Пронь нам очень помогает. Мы пришли к ней, потому что у Николь началась аутоагрессия, и это было что-то страшное — она причиняла себе боль: пыталась себя кусать, грызть палец, рвать волосы. И ты как человек, который впервые с этим сталкивается, не знаешь, что делать. Психолог учит Николь называть свои эмоции, потому что она не может сказать, что злится, грустит. Весь спектр эмоций, чувств, которые она испытывала, высказывала словами: «Мне скучно».

 

Вера в Бога и молитва — это моя опора. Но еще нужно знание, что делать в конкретной ситуации. Странно, если человек с поломанной ногой или кровотечением будет только молиться и не обратится к врачу. Точно так же и здесь — надо идти за помощью к специалисту, человеку, который объективно может помочь.

Например, вначале мне казалось, что Николь постоянно надо мной издевается: ничего не может надеть, потому что ей что-то жмет, давит, мешает, вызывает дискомфорт. Вот утром я собираю ее в школу, даю гольфик. А она говорит: «Не буду это надевать, мне давит». И начинает растягивать рукава, ворот. Надо в школу идти, а ты не можешь ребенка одеть. И это приводит тебя в какое-то невероятное состояние оцепенения, потому что не знаешь, что с этим делать. Ей всё не подходит и в одежде, и в еде. И тебе начинает казаться, что она просто над тобой издевается. А потом психолог объясняет: «Это последствия депривации. Ребенок не чувствует своего тела, это особенное чуткое восприятие». И я это приняла.

 

Советы тем, кто думает о приемном родительстве

— В марте будет два года, как Николь стала жить со мной. Но мне кажется, что мы были с ней всегда.

Из того, что я ощущаю, могу сказать, что в жизни появилась наполненность. Никто меня так не любил, как она, хотя, конечно, это очень болезненная любовь из-за ее травматичного опыта. Но раньше никто меня так не ждал, и никому я не была настолько важна и нужна.

Хочу верить в то, что приемное родительство — это и форма внутреннего роста, познания Бога и самого себя. Я тоже стала другим человеком. Раньше, например, лишь изредка ходила в церковь. А сейчас, благодаря этому тяжелому пути, уже ближе к Богу. Вот беру Николь на руки, а она весит 30 килограмм, хожу с ней по квартире, пою «Царю Небесный» и ощущаю некую связь с Господом.

 

Советов у меня нет, есть рекомендация — искать людей, которые честно и без прикрас будут говорить о том, как они живут. Когда знаешь, что то, что ты сейчас испытываешь, это нормально, становится гораздо легче.

Со стороны, может, выглядит так, что приемное родительство — это темный, трудный путь. На самом деле он очень светлый и утешительный. Просто свет и утешение приходят через тяжелый, иногда невыносимый труд и внутренний рост.

 

Подготовила Ольга Демидюк

Фотографии Никиты Провлоцкого

16.04.2026