«Если заниматься клоунадой, то Христа ради»

Белый грим, красный нос — у монастырской лавки клоун Мотя показывает фокус. В его руках коробка, в которой на счет «три» появляются конфеты. Вокруг собрались прихожане обители — взрослые и дети. Они хлопают и смеются.

Михаил Фархутдинов — православный клоун. Что это значит? Как профессия помогает переплавить боль? И что искусство клоунады дает ему и другим людям?

 

— Михаил, задача клоуна — рассмешить или дать повод задуматься о чем-то серьезном?

— Рассмешить. И помочь задуматься о серьезном. Все фильмы Чарли Чаплина об этом. Они выстроены так, что зритель то смеется, то плачет. Чарли Чаплин говорил, что смех, припудренный слезами, на долгие годы остается в человеке.

Если ты смотрел какую-нибудь глупую американскую комедию девяностых, то вскоре и не вспомнишь, о чем она была. А если и вспомнишь, то стыдно станет, что с этого смеялся: я что, был настолько примитивный? А фильмы Чаплина мы помним. Я когда-то давно посмотрел его «Малыша» и до сих пор этот фильм во мне живет.

— Вы тоже стараетесь по этой схеме выстраивать свои выступления?

— Стараюсь, чтобы это было не просто непрерывное «а-ха-ха-ха». Иногда во время выступления люди могут ни разу не рассмеяться. А потом говорят: «Это был высший пилотаж клоунады».

 

Вот как клоун Вячеслав Полунин. Он создает особую атмосферу. Дважды был на его «Снежном шоу» и даже не могу сказать, про что это. Спектакль идет полтора часа, и за все это время я смеялся раза три. Но меня взяли за руку и погрузили в искусство. Это же красота! К этому надо стремиться. Но такое мастерство стяжается годами.

Вообще, считается, что клоун раскрывается только после 40 лет. Потому что у тебя уже появляется жизненный опыт, насмотренность. В Китае у меня была детская театральная студия, мы ставили «Укрощение строптивой» Шекспира. Как объяснить детям, как играть персонажей этой пьесы? У них еще нет опыта проживания подобных ситуаций. Получается имитация. А когда есть жизненный опыт, достаточно вспомнить аналогичные случаи из жизни, погрузиться в эти воспоминания и выдать их через призму персонажа.

— В вашем профиле записано, что вы православный клоун. Почему вам было важно именно так себя описать?

— Клоун — это мой основной вид деятельности. В клоунаде я почти 20 лет. Работал в цирках, театрах. Сейчас в большей степени «уличник». В монастырь меня «прибила» профессия: захотелось чем-то богоугодным заняться. Зашел на сайт монастыря, наткнулся на вакансию «батлейщик». Стало интересно. Откликнулся, созвонились. Мне сразу предложили ехать в Витебск на фестиваль «Радость». Проблемно найти человека, который всегда готов на выезд, а мне это легко. Знаете, я такой человек с чемоданом. Есть фильм «Облако рая». Там главному герою вручают чемодан со словами: «Вот тебе, Коля, чемодан. Потому что человек без чемодана, как дерево — всю жизнь на одном месте».

 

— Что вам дает чемодан?

— Свободу выбора.

— Но свобода — это же внутреннее качество?

— Чемодан — это и есть проявление внутренней свободы. Вообще, чемодан — потрясающая вещь. Каждый раз, когда ты переезжаешь, особенно если летишь самолетом, ты можешь взять с собой 10 килограммов ручной клади и 23 — багажа. И приходится выбирать, что у тебя ценное, а что — шелуха.

 

Так вот, я поехал в Витебск и предложил на площадке фестиваля «Радость» показать клоунаду — «Эстрадно-цирковое шоу от клоуна Моти». Эксперимент удался. На улице, на площади Пушкина, собрался народ. Люди смотрели уличное представление. В конце я приглашал всех на спектакль театра «Батлейка». И на мастер-классах я общался с детьми в персонаже клоуна. Это снимало барьер, ведь обычно между ребенком, подростком и взрослым дядей — стена непонимания. А когда с детьми общается клоун, для них он свой парень из песочницы. Его слово звучит авторитетнее. И детям легче ему доверять и открываться.

 

— А почему так?

— Потому что они во мне не видят взрослого человека. Ну я же не играю клоуна. Это мое альтер-эго, если можно так сказать. Чем отличается театральный актер от клоуна в цирке? Актер сегодня может сыграть клоуна, а завтра — Гамлета, сегодня — злодея, завтра — добряка. А цирковой клоун не играет, он такой и есть, только не может явить это миру в обычной жизни. А вот, нанеся грим, надев костюм, выпускает наружу свое внутреннее «я», которое зажимал.

Взять великих клоунов — Юрия Никулина, Олега Попова. Они по 50–60 лет прожили в профессии, и всё это время каждый из них был одним и тем же персонажем.

Да, характер персонажа, его поведение меняются вместе с тобой: ты взрослеешь, стареешь, мудреешь, и он — тоже. Но ты не играешь.

 

— То есть вы более настоящий, когда в костюме клоуна?

— Я и сейчас настоящий. Но сейчас я Михаил, а в костюме — клоун Мотя.

— А в какой момент вы превращаетесь в Мотю? Когда надеваете костюм?

— Я долго думал, в какой момент это происходит. Кто-то считает: вот нос надел — и всё. Но определенной грани нет. Перевоплощение происходит, когда я готовлюсь: наношу грим, надеваю костюм. И вот когда завершаю образ, понимаю, что готов.

— Вы учились на клоуна?

— Специально этой профессии я не учился. Клоун Слава Полунин всегда говорил: «Ищи мастера. Он тебе всё расскажет». Когда стал погружаться в профессию, поначалу это были какие-то детские проекты, праздники. Мне не хотелось быть аниматором, Бэтменом, Фиксиком, Кощеем, но зарабатывал именно этим.

— А когда вы поняли, что хотите быть клоуном?

— Если я шел на детский праздник, то клоуном. Мне всегда хотелось быть этим персонажем.

А через 11 лет «прилетел» первый международный контракт — пригласили в Китай, в Гуанчжоу, на две недели. Это было здорово — новая страна, новые впечатления. Я там занимался уличной клоунадой и понял, что это очень интересное направление.

Вернулся в Беларусь, поработал здесь буквально три месяца, и мне снова предложили работу в Китае — в театре под Шанхаем, и я уехал туда.

 

— В Китае развита клоунада?

— У них есть запрос. Там большое количество парков типа Диснейлендов, много цирков. В Беларуси всего два цирка, а уличное движение не очень развито.

Тогда я полетел в Китай уже на девять месяцев, а потом мне предложили продлить контракт. Но успел поработать всего пару месяцев: в 2020 году из-за ковида всё остановилось. Я то работал, то нет. В целом в Китае три года был локдаун. Границы закрыли, и я понимал, что если уеду, то не смогу уже вернуться. К тому же меня попросили преподавать в частной русской школе математику и физкультуру, так что работа все-таки была. Потом я перевелся в цирк, вернулся обратно в Гуанчжоу. И в итоге отработал в Китае шесть лет.

 

— Вы скучали по дому?

— Да. Есть такое удивительное слово, у которого нет аналогов ни в одном языке мира — «чужбина». Это чисто русское слово. Есть «чужая страна» — это определение. А «чужбина» — эмоционально окрашено, в нем есть боль и тоска. И я прекрасно понимаю всех поэтов, деятелей культуры, которым пришлось уехать — они всю жизнь скучали по родине. Но меня согревала мысль, что я могу в любой момент вернуться. И когда приехал, то «зацепился» за монастырь.

— А какой жизненный момент привел к тому, что вам вдруг захотелось работать при монастыре?

— Я воцерковился еще в Китае. Во время локдауна работа, веселье, праздники — отошли, а внутри была пустота. И я понял, что, когда из моей жизни убрали всю шелуху — шум, карнавал, у меня ничего не осталось. Внутри вакуум, от которого закладывает уши.

Появилось свободное время, и я начал слушать подкасты на православную тему, впервые прочел Евангелие. Еще подумал тогда: «Что же я раньше его не читал?»

 

— Как проходило ваше воцерковление? В Китае есть православные храмы?

— В Гуанчжоу есть православный приход, где служит потрясающий священник, протоиерей из Белгородской области. Его отправили от епархии учить китайский язык.

В Китае православные приходы официально под запретом. Могут существовать лишь те, где священник — гражданин Китая. Так что у нас службы проходили тайно, как у древних христиан. Храм в обычной квартире, где нет никаких опознавательных знаков. На стенах иконы, на письменном столе — алтарь. После службы накрывался круглый стол, мы садились пить чай, общаться.

Так я и воцерковился. Когда вернулся в Беларусь, уже был неофитом и решил: если заниматься клоунадой, то Христа ради. Поэтому «прибился» к монастырю. Сейчас я в «Ковчеге» руководитель проектов.

 

— В «Ковчеге» у вас есть проект «Читающий город». Это семейные чтения с Почитаевым Читал Читалычем. В чем главная идея проекта?

— Я в детстве очень мало читал. Родители заставляли, но мне было неинтересно: за окном в футбол играют, а я читаю эту тягомотину (смеется). Сейчас понимаю, что не было правильного подхода. Мне не дали интересную книгу, которая бы меня увлекла. Я полюбил чтение уже в армии, когда однажды взял книгу в караул, чтобы не скучать. Так и втянулся. А потом перечитал всю школьную программу.

И вот я вспомнил, как в детском лагере нам пионервожатая перед сном читала вслух «Незнайку», и это было классно. Проект был нацелен на то, что я буду читать вслух. Читать же нужно с интересными интонациями. Я попробовал и понял: люди любят, когда им читают вслух.

 

— В этом чувствуется какая-то теплота — как перед сном родители читают сказки…

— Да. У меня было заготовлено несколько книг: Чехов, Чуковский, Хармс, Зощенко, Шукшин. И я смотрел, кто подтягивается — если малыши, читал Чуковского, если подростки — Хармса или юмористические рассказы Зощенко. Если пришли слушатели повзрослее, то Чехова или Шукшина.

Еще я провожу экскурсии по «Ковчегу» для школьников. Рассказываю, что вдохновило на его создание. Для чего здесь камни, почему глазурь на кирпичах. Стараюсь выстраивать экскурсию с эмоциональным окрасом, рассказывать интересные факты. Кто такой Ной? Для чего был построен Ковчег? А о чем — наш «Ковчег»? Ведь духовно-просветительский центр — это место единения людей и духовного воспитания молодежи.

 

— Вы иногда выходите на улицу и случайным людям задаете вопросы про «Ковчег». Для чего?

— Это была рекламная компания наших мероприятий, чтобы рассказать, что в Минске вообще-то есть «Ковчег». Я выехал на Немигу, где гуляет молодежь.

Вопросы были простые, я давал варианты ответов. За правильные дарил билеты на наши спектакли. Но из всех, кого я опрашивал, только одна женщина знала про наш центр. То есть нам было важно популяризировать мероприятия в Ковчеге.

— Мне кажется, тут вам помогла основная профессия. Люди с удовольствием с вами общались. Вы сказали, что костюм клоуна снимает барьер между ребенком и вами. А со взрослыми это работает?

— Да. У нас есть такой дядя Сережа — монтажник, плотник. Он ездит по фестивалям «Радость» как сторож. И он говорит, что раньше на «Батлейку» приходили 6+, а сейчас 60+. У меня возрастная аудитория, детей приходит процентов 30. После выступления я с ними разговариваю. Причем не только о жизни, но и о Боге.

В Великий пост на «Радости» я не работаю клоуном. Чтобы не отвлекать людей, не смущать, не вводить в осуждение.

 

— У вас не было внутреннего конфликта, мыслей о том, что ваше дело может не соотноситься с Евангелием?

— Я ничего богопротивного в своих выступлениях не делал, но после воцерковления мне стало очень сложно работать. Потому что мне нужно было полностью изменить свой репертуар, вычеркнуть то, что, как говорят, на грани фола, какие-то примитивные шутки. И это нужно было чем-то заменять. Глупые шутки показывать легко, и все будут аплодировать и смеяться. Но это в историю не войдет.

— Зощенко, которого вы упоминали, писал сатирические рассказы, при этом всю жизнь боролся с меланхолией. Если у человека боль внутри, не тяжело ли смешить других?

— Человек искусства должен быть болящим. Все гении были не от мира сего. Человеку, у которого всё хорошо, как правило, нечего сказать людям, да и незачем. А тот, который переживает боль, хочет поделиться ею, найти из нее выход. Боль тебя толкает вперед. Если она физическая, то ты стремишься ее излечить, идешь к врачу или в аптеку. Если это душевная боль, ты тоже с ней что-то делаешь. Идешь к священнику, к психологу или хотя бы к другу, чтобы поговорить за чашкой чая.

 

— Клоунада помогает переработать свою боль?

— Да. Я же, когда погружаюсь в персонажа, уже не Михаил. И, соответственно, вся биография Михаила не нужна. Ты получаешь глоток свободы. И это тоже важно.

Боль — великий дар Господа Бога. Она сигнализирует, что ты что-то не проработал, у тебя что-то не в порядке — обрати на это внимание. Это датчик. Но ее нельзя глушить обезболивающими, ее надо врачевать. Мне кажется, без Христа это не получится. Только Христос тебя меняет.

— А как вас поменял Христос? От момента, когда у вас была пустота в душе до сегодняшнего дня?

— Он меня еще не поменял. Сейчас у меня зашивание дыр в ветхих мехах. Греховный опыт есть, и от него никуда не денешься, это и есть наши дыры.

А прежде, чем заполнить мехи вином, нужно подлатать дыры.

 

Подготовила Ольга Демидюк

Фотографии Максима Черноголова и Никиты Провлоцкого

23.04.2026