«Дети — это крылья»

Интервью из цикла «Островские встречи»

В тот день зарядил дождь. Не злой, осенний, а какой-то раздумчивый, когда вода не льет, а тихо роняет с неба одну слезинку за другой. В храме отстояли Божественную литургию, народ разошелся, а я забрела в трапезную. Там пахло свежим хлебом и чем-то уютным, домашним. За длинным столом сидел мужчина, а вокруг него, как воробьи вокруг кормушки, суетились дети. Я насчитала шестерых: от совсем маленькой девочки на руках до парня лет четырнадцати, который с серьезным видом разливал чай по кружкам.

Мужчина поднял голову, увидел, что я стою в дверях, и махнул рукой:

— Заходите, не стесняйтесь. Чай горячий, сушки есть. Места всем хватит.

Я села напротив. Дети галдели, но не раздражающе, а как-то по-деловому. Тот, что постарше, пододвинул ко мне кружку, девочка лет семи молча сунула в руку сушку.

— Спаси Господи, — сказала я.

— На добром слове, — ответил мужчина и представился. — Меня Алексей зовут. А это мое хозяйство, — он обвел рукой детей. — Все мои, все родные. Шестеро.

— Ксения, — представилась я и пошутила: — Не мало ли?

Он рассмеялся. Смех у него был громкий, раскатистый.

— Жена услышала бы, сказала бы, что хватит. А я бы еще парочку взял. Дети — это не обуза, это крылья. Только сначала надо научиться на них не наступать.

Я достала диктофон, показала ему. Он кивнул, не удивился. Видно, привык, что люди тянутся к его истории.

— Алексей, откуда вы сами?

— Мы из Рязани. Там живем, там работаем, там молимся. А сюда приехали поклониться старцу Николаю. Он детей любил, вот и мы к нему, как к дедушке родному.

— А как вы вообще пришли к вере? Сразу многодетными стали или постепенно?

Он отхлебнул чаю, откусил сушку, задумался. Дети за столом притихли, будто знали, что сейчас будет важный разговор.

— Я вырос в обычной советской семье. Про Бога слышал только в музее атеизма. Крестила меня бабка тайком, когда мне годик был. Мать потом ругалась, а бабка сказала: «Ничего, пригодится». И вот, представьте, через тридцать лет пригодилось. Женился я рано, в двадцать лет. Лена моя — тихая, скромная, из верующей семьи. Я сначала посмеивался, говорил: «Брось ты эти фокусы с иконами». А она молчала, не спорила, только молилась. У нас первый родился, потом второй, потом третий… Я работал как проклятый, денег не хватало, нервов тоже. И однажды ночью, когда у нас двойня родилась и мы уже не спали третьи сутки, я сорвался. Наорал на нее, на детей, на весь белый свет. Схватил куртку, хотел уйти в запой, как раньше с друзьями. И вдруг слышу — она не плачет, не кричит, а тихонько говорит: «Господи, помилуй его, неразумного. Дай ему сил». Стою в прихожей как вкопанный и чувствую, что меня кто-то держит за руку. Невидимо, но крепко. Так, что шагу не сделать.

Он помолчал, погладил по голове девочку, которая прижалась к его плечу.

— Я вернулся в комнату, упал на колени перед кроваткой, где двойняшки лежали, и заплакал. И первый раз в жизни перекрестился. Осознанно, не как бабушка учила, а сам. И сказал: «Боже, если Ты есть, помоги мне быть человеком». С тех пор мы не расстаемся. Я и в храм пришел, и детей всех окрестили, и жену свою зауважал по-настоящему. Потому что она оказалась сильнее меня. Тихонькая такая, а сильнее.

— Не страшно было заводить столько детей? — спросила я. — В наше-то время, когда всё дорого, когда неопределенность?

Алексей посмотрел на меня, и я почувствовала, что он сейчас скажет что-то такое, от чего у меня всё внутри перевернется.

— А вы знаете, Ксения, я недавно понял одну вещь. Детей не нужно заводить. Их нужно принимать. Как подарок. Вы же не говорите мужу: «Давай заведем любовь»? Она приходит или нет. Так и дети. Когда муж и жена живут в Боге, когда они друг друга уважают, а дом — это крепость, а не проходной двор, тогда дети приходят сами. Когда любви так много, что она переливается через край и начинает жить в новых людях… Страшно ли? Конечно, страшно. А что в этой жизни не страшно? Потерять работу страшно, заболеть страшно, умереть страшно. А ребенок — это жизнь. И если ты боишься жизни, то зачем тогда вообще просыпаться по утрам?

Младшая девочка на руках у него заворочалась, закряхтела. Он поправил шапочку, поцеловал ребенка в макушку, и этот жест был таким естественным, таким невымученным, что я вдруг позавидовала этой крохе. У нее такой отец!..

— Алексей, а как вы воспитываете детей? Чему учите в первую очередь?

Он вздохнул, поставил кружку.

— Знаете, у нас было правило сначала — наказывать за провинности. Ремень, угол, лишение сладкого. А потом я прочитал у одного святого: «Не бойся наказания, бойся равнодушия». И понял: если ребенок нахулиганил, ему не нужен ремень, ему нужно, чтобы я с ним поговорил. Не сверху вниз, а глаза в глаза, спросил: «Что случилось? Почему ты так поступил? Ты же хороший, я знаю, что ты хороший. Почему ты сделал плохо?» И знаете, это работает. Дети хотят быть хорошими. Им стыдно, когда они видят, что ты в них веришь, а они подвели.

Парень, который разливал чай, кашлянул и покраснел. Алексей улыбнулся и положил руку ему на плечо.

— Вот у меня старший, Димка. Год назад наврал мне про оценки, сказал, что все пятерки, а в дневнике — одни тройки. Я сказал: «Сынок, ты меня расстроил. Не потому, что тройки, а потому, что ты мне не доверяешь. Зачем ты спрятался за ложь? Мы же с тобой команда». Он тогда разревелся, извинялся долго. И знаете, с тех пор ни разу не соврал. Ни мне, ни матери. Потому что понял: правда не разрушает отношения, а ложь разрушает. Даже из лучших побуждений.

Дети за столом задвигались, кто-то попросил еще чая, кто-то потянулся к сушкам. Алексей скомандовал: «Мирно, без драки», и они как-то сами собой успокоились, без крика, без шума. Я смотрела и удивлялась: такую дисциплину не купишь, ее можно только вырастить, как сад, где каждое деревце полито вниманием.

— Мы к батюшке Николаю зачем приехали? — сказал он уже тише. — Детям показать, что святость — это не миф, не сказка из книжки. Вот она, рядом. Жил человек на этом острове, молился, и по его молитвам люди выздоравливали, семьи сохранялись, пьяницы бросали пить. Чтобы мои дети знали: вера — это не ритуал, это жизнь. Когда мы пришли на могилку, я сказал им: «Здесь лежит тот, кто нас всех у Бога выпросил. Помолитесь, попросите, чтобы он помог вам быть честными, добрыми и смелыми». Мой средний сын потом подошел и сказал: «Папа, я хочу, как он». Я чуть не заплакал — восемь лет ребенку… Значит, не зря мы стараемся.

Он замолчал, и в трапезной стало тихо-тихо, только дети хрустели сушками да где-то за стеной гудел старый холодильник. Я смотрела на этого большого, сильного мужчину с младенцем на руках и думала о том, сколько же таких Алексеев, незаметных, скромных, держат на своих плечах целый мир.

Дождь кончился. Солнце вышло, заиграло в лужах, и дети загалдели, запросились на улицу. Алексей поднялся, кивнул мне:

— Бывайте, Ксения. Если будете в Рязани, заходите на огонек. У нас всегда рады.

Он вывел свою ораву на крыльцо, и я смотрела, как идут по мокрой дорожке к храму маленькие фигурки в ярких куртках, а впереди — большой, чуть сутулый папа с младенцем на руках. И мне казалось, что это не просто семья идет молиться. Это идет то самое будущее, о котором мы все мечтаем.

Беседовала Ксения Синицкая

06.05.2026