Прощение

Обычно перед постом все бегут к священникам за благословением, за советом, за списком, что можно, чего нельзя, а я в Питере оказалась по своим делам. И тут как раз позвонила подруга из музыкальной тусовки. Она знает, что я вечно в поиске живых людей для интервью — не говорящих голов, а настоящих, с искрой, — и говорит: «Слушай, есть одна женщина — чудо. В старой консерватории репетирует камерный хор. Она такой пост нам открыла — закачаешься. Сводить?»

Я, конечно, согласилась и не пожалела. Забрели мы в маленький класс на втором этаже, где пахнет старым деревом, канифолью и немножко валерьянкой, и застряли там на несколько часов. Моя новая знакомая готовит своих певчих к выступлению, но говорит, что это не выступление, а «выдох перед тишиной». Я искала человека, который понимает пост не как диету, а как музыку, и нашла его в городе белых ночей, серых будней и невероятных людей.

Знакомьтесь: Анна Львовна, регент, хормейстер, женщина, которая двадцать лет назад потеряла голос, но научила петь сотни других. Сегодня в этом промозглом феврале она расскажет о том, как правильно просить прощения, чтобы не разбить сердце, и зачем перед постом нужно обязательно поцеловаться с врагом.

Мы сидим в пустом зале с высокими лепными потолками. На сцене — одинокий рояль, накрытый старым пледом; на окнах — тяжелые бархатные портьеры, которые помнят еще блокадные времена. Анна Львовна кутается в огромный шерстяной платок с оленями, хотя в помещении тепло. Говорит, это привычка: когда репетируешь по ночам, продувает спину, а питерская сырость пробирает до костей.

— Чай будете? У меня тут термос, заварочный, как в поезде, — говорит она. — Я без этого никак, горло берегу, хотя петь уже и не могу. А в Питере без чая вообще нельзя, тут климат располагает к душевным разговорам.

Она наливает чай в треснутые фаянсовые кружки с золотым ободком — такие только в старых ленинградских коммуналках остались. Я смотрю на ее руки, тонкие, музыкальные пальцы, на указательном — вечная мозоль от дирижерской палочки.

— Вот смотрите. Воскресенье, чин прощения. Все идут, кланяются, говорят «прости», а потом выходят на Невский и думают: «Ну я ж попросил, теперь можно и дальше не общаться». Это же не так работает?

Она смеется. Смех у нее низкий, чуть сиплый, как будто виолончель кашлянула.

— Ох, милая, ты прямо в сердце бьешь. Это же не магический ритуал, это как в хоре: когда мы поем, мы должны слышать друг друга. Если одна певчая думает: «Я сейчас сфальшивлю, но мне всё равно, я красивая», — всё, хора нет, есть толпа орущих, а если она думает: «Я тебя слышу, я под тебя подстраиваюсь, я тебя люблю», — тогда рождается чудо.

— А при чем тут прощение?

— При том, что обида — это фальшивая нота, она висит в воздухе, ни туда ни сюда, и все слышат, кроме того, кто фальшивит, а чин прощения — это момент, когда весь хор, вся Церковь настраивается звучать в унисон. Мы берем камертон Христа и говорим: «Господи, дай мне услышать другого, а не себя любимого».

Я задумываюсь, за окном проплывает медленный питерский снег, такой же, как в романах Достоевского.

— А если не могу простить? Если внутри всё кипит, как Нева в половодье, и берега сносит?

Анна Львовна ставит кружку, смотрит в упор. Глаза у нее цвета балтийской волны, выцветшие, но острые.

— Значит, ты еще не готова к тишине. Пост ведь что такое? Это не про то, чтобы не есть котлеты. Это про то, чтобы перестать орать внутри. Знаешь, есть такой секрет у певчих: если нота не берется, нельзя давить, надо отпустить горло, расслабиться, и тогда звук пойдет сам. Так и с обидой. Ты давишь, давишь, думаешь: «Я должна простить, я обязана» — а внутри истерика. А ты просто приди в этот вечер в храм, посмотри в глаза человеку и скажи: «Я злюсь на тебя, ненавижу тебя, но хочу мира, поэтому прости меня, что я злюсь». И этого достаточно для начала.

— То есть можно прийти и не чувствовать всепрощения?

— А кто тебе сказал, что ты должна чувствовать? Чувства — как погода в нашем городе: то снег, то дождь, то ураганный ветер с залива, а воля — это штурвал. Ты можешь бултыхаться в океане злости, но штурвал держать на храм. Главное — сделать шаг, а Господь уже додует.

Она встает, подходит к роялю, проводит рукой по пыльной крышке.

— У меня был случай лет десять назад. Пришла ко мне в хор одна женщина, талантливая, голос — колокол, но спесивая, как сто индюков. Она меня раздражала до скрежета зубовного. Каждую репетицию я комкала внутри себя эту злость, как старую газету. Она фальшивила, лезла вперед, учила всех жить. И вот наступает чин прощения в Казанском. Я стою, вся такая праведная, думаю: «Ну всё, сейчас я тебя, голубушку, прощу, раз Бог велит». А она подходит ко мне, смотрит своими глазищами и говорит: «Анна Львовна, простите, ради Христа, что вам жизнь порчу. Знаю, что я такая невыносимая, но я одна в этом огромном городе, и мне очень страшно». И тут я понимаю, что весь мой праведный гнев — это просто ширма, за ней — боль. И реву, как дура, и мы стоим, обнявшись, и весь хор ревет.

— И что, после этого подружились?

— Нет. Она уехала через месяц в другой город. Мы больше не виделись, но в тот вечер мы пели всенощную так, что стены дрожали, потому что не стало стены между нами. Прощение — это не дружба навеки, это возможность петь вместе хотя бы одну минуту.

Я молчу, сглатываю комок. За окном питерский снег валит хлопьями, закрывая купола, а здесь, в зале, так тихо, что слышно, как тикают старые часы с боем.

— Я не успела попросить прощения у своей мамы, — неожиданно говорит Анна Львовна. — Она умерла скоропостижно в своем старом доме на Петроградке. Мы поссорились за день до этого из-за какой-то ерунды — из-за того, что я не так щи сварила… Два года после этого не могла в храм зайти — мне казалось, что стены на меня падают, особенно когда видела старушек с авоськами.

— И как выжили?

— А внук помог. Подходит однажды, маленький такой, и говорит: «Бабуля, а ты не плачь. Твоя мама теперь на небе, она там за тобой следит и говорит всем ангелам, что это моя дочка, она просто щи пересолила, но она хорошая». И я поняла, что мама меня простила уже там, а себя здесь я никак простить не могу. И пошла на чин прощения в Князь-Владимирский собор, встала в угол и попросила прощения у всех бабушек, на которых раньше шикала, когда они шуршали пакетами во время службы. И отпустило.

Я смотрю на нее и думаю: вот оно — счастье, когда человек прошел через череду питерских коммуналок, через потерю голоса, через одиночество и вернулся с улыбкой.

— А что бы вы пожелали тем, кто в воскресенье пойдет на этот чин, кто боится, кто не хочет, кто считает это театром?

— Что пожелаю? Не бойтесь поцеловать врага, не буквально, конечно, а в душе. Представьте, что вы оба стоите перед Богом, нагие, без масок, без ролей, без обид, и Он смотрит на вас и говорит: «Дети мои, вы же из одного теста сделаны. Ну чего вы дуетесь?» И если вы это представите, то обязательно кого-то обнимете, хотя бы мысленно, а пост тогда будет не голодовкой, а полетом. И помните: последний поцелуй перед тишиной самый важный, потому что потом сорок дней молчания, сорок дней работы над собой, и если вы не помиритесь сейчас, то как будете молчать вместе? Это же невозможно, как хору без дирижера.

Мы закончили говорить далеко за полночь. Анна Львовна осталась в зале, сказала, что хочет посидеть одна, послушать тишину…

Я шла по мокрому снегу и думала: «А ведь она права. Самое страшное в пост не еда, не молитвы и даже не поклоны. Самое страшное — это тишина, в которой ты остаешься наедине с собой. И если в этой тишине не с кем поговорить, если внутри пустота, тогда хоть не ешь, хоть на голове стой, толку не будет…»

Достала телефон, написала своей подруге, с которой не разговаривала: «Прости меня. Я дура. Давай встретимся, когда вернусь». Ответ пришел через минуту, коротко: «Давно пора. Я тоже дура. Целую. Жду».

И я поняла, что пост для меня уже начался — не с воздержания от еды, а с воздержания от гордости и что самый главный чин прощения происходит не в храме, а вот здесь, в мессенджере, когда пальцы дрожат, но ты нажимаешь «отправить», стоя посреди Питера, который вдруг стал чуточку теплее.

Анна Львовна теперь часто присылает мне голосовые сообщения: то смеется, то рассказывает про своих певчих, то вдруг напевает что-то древнее, грустное, от чего мурашки по коже. Говорит, что когда-нибудь обязательно выберется в гости, чтобы просто посидеть на кухне, попить чаю и поговорить обо всем на свете.

Так что, читатель, если на чине прощения вы увидите женщину, которая стоит в углу и не подходит к батюшке, потому что ей страшно или больно, подойдите к ней сами. Не ждите, пока она попросит прощения, возможно, она ждет именно вашего шага. И не надо никого искать. Главное, чтобы сердце было открыто и чтобы хватило смелости просто взять и обнять того, кто рядом.

20.02.2026